Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
А приехав, Мирза не поверил, что это Бутышин. Новый город раскинулся на юг и на север. Дом отца очутился теперь на окраине и стал другим. Стены оштукатурены и выкрашены маслом, вместо огорода — сад, вместо выгребной ямы — канализация, вместо колодца — водопровод с никелированными кранами и белыми раковинами.
Прямые улицы Бутышина, асфальтированные мостовые, проспекты, липовые деревья вдоль тротуаров, легковые машины удивили Мирзу больше, чем два десятка чужих европейских городов, через которые он прошел со своей дивизией. В первые дни Мирза пропадал на улицах, и понемногу стал узнавать места, где он провел детство.
Вот здесь, почти в лесу, стояла новая бревенчатая баня, которую построили раньше, чем был устроен участок Хасима. Мирза вместе со всеми ребятами поселка по нескольку раз в неделю ходил в баню, потому что там был душ и шла горячая и холодная вода, а это было в диковинку.
Теперь на месте этой бани каменная школа, а новая баня занимает целый квартал на Советской улице и на ней золотыми буквами написано: «Центральные бани». Подъезды, вертушечные двери радовали Мирзу, как в детстве душ в бревенчатой бане. Неужели это его старый Бутышин?
Вечером он ходил в сад, слушал симфонический оркестр или сидел в беседке, курил и ел мороженое в шариках и наблюдал за публикой, не узнавая ни одного знакомого бутышинца. Все они изменились. Это были уже настоящие городские жители.
Через две недели Мирза ко всему привык, и город уже не вызывал в нем прежнего удивления.
Сейчас Мирзе никуда не хотелось уходить. Он принес из дому книгу и лег в гамак, купленный Хасимом в день приезда сына. Но читать ему тоже не хотелось, и через пять минут он положил книгу на грудь, стал раскачиваться, и мысли его унеслись в Москву. Воображение его рисовало студенческое общежитие, товарищей, зеленый абажур на столе, за которым он готовился к лекциям, московские улицы, Петровку, по которой он любил ходить. И Мирза вдруг почувствовал, что Москва ему дороже всего. Потом он задал себе вопрос, почему отец упорно не хочет посвятить его в свои дела, и всякий раз, когда он заговаривает о порте, отец отмалчивается.
Весь день Мирза пролежал в гамаке, то размышляя, то читая; вечером пошел в клуб менять книги, сыграл там две партии в биллиард и вернулся домой.
Отец был уже дома, в саду, и, стоя на коленях, подстригал газон. Он очень любил свой сад и часто вспоминал слова незабвенного Ефима Григорьевича:
— Э, Хасим, когда-нибудь на месте твоего огорода будет настоящий сад.
Предсказания Бережного сбылись, только сам он не дожил до этого. Когда в порт прибыло письмо с фронта, извещавшее о гибели комиссара Бережного, среди грузчиков стихийно возник митинг. Галиме плакала навзрыд, как по своим сыновьям, а у Хасима тяжелый камень лег на сердце. Он не проронил ни одной слезинки, но, быть может, больше чем кто-либо другой скорбел о гибели бывшего парторга. Целую неделю он носил траурную повязку на рукаве и глядел суровее, чем обычно.
Для Хасима сад был каким-то символом мудрости Бережного, символом человека, принесшего с собой новый мир, памятником любимому человеку, любимому крепкой, молчаливой мужской любовью.
В соседней усадьбе тоже весело цвел сад; но там уже не было Бережных, а жил один из служащих портового управления, который каждый день проходил мимо дома Абдулиных. Хасим, сам не понимая почему, сторонился соседа, жившего в доме Бережных.
— Отец, если уж ты не хочешь познакомить меня с участком, то съездим хоть на рыбалку, — сказал Мирза, остановившись за спиной Хасима.
Абдулин отложил ножницы и выпрямился.
— На рыбалку? — протянул он. — А когда же, я ведь работаю.
— Ну, как-нибудь, хоть в воскресенье.
— В воскресенье? — в раздумье протянул Хасим. — Я бы поехал.
Хасим хотел сказать, что в такое время он не может оставить участок, что там разворачивается большое дело и что она еще не клеится, что вот он здесь стоит, а сердце у него болит и он думает о том, что делается на участке, хотя покинул его час назад и то ради Мирзы. Но Хасим ничего не сказал и только улыбнулся сыну.
Издали слышалась музыка: вероятно, в железнодорожном сквере играл духовой оркестр. С реки глухо доносились свистки пароходов и низкие басовые гудки теплоходов.
Несколько минут Мирза и Хасим прислушивались к этим звукам, потом Хасим сказал:
— Хорошо, Мирза, поедем.
3
Погода испортилась. Целыми днями шел дождь. В саду было сыро и неприглядно. Стулья перенесли в дом, под яблоней одиноко стоял голый мокрый стол. Дул холодный ветер. Окна приходилось закрывать. В доме стало холодно и неуютно. Дождь стучал в стекла и по крыше; крыша всё время гудела, наводя уныние.
Мирза лежал на диване и читал, либо сидел у окна, изредка поглядывая на унылый сад. Ему становилось не по себе. Больная нога сильно ныла. Вечером, чтобы отвлечься от боли, Мирза пошел в театр, но артисты ему не понравились и, не досмотрев пьесу, он вернулся домой.
Поздно вечером пришел Хасим, мокрый, усталый, со стесненным сердцем. Утром в порту подвели итоги соревнования за декаду, и его участок, хотя и выполнил план, но попрежнему остался на шестом месте, несмотря на все усилия, которые прилагали рабочие и он сам. А сегодня к тому же перегорел мотор на речном транспортере, и два часа сверх нормы было задержано судно. Тяжело было Хасиму, но внешне он ничем не выражал своего настроения. Пришел, как всегда, спокойный, улыбнулся всем, сказал «добрый вечер» и обратился с просьбой к Галиме:
— Ты мне соберешь помыться?
Когда Хасим вышел в общую комнату, где уже был приготовлен ужин, Мирза сидел на диване и курил. Хасим втянул ноздрями ароматный дым и подумал, что он никогда не курил таких папирос. Не позволял себе. Всю жизнь он курил махорку, сначала из-за нужды, а потом по привычке.
— Поздно ты, — сказал Мирза. — Что у тебя на участке, почему ты не расскажешь?
Хасим промолчал, продолжая есть всё, что бесшумно подавала Галиме.
Слышалось гудение
