Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

и вертеть бёдрами, чувствуя мой член сквозь тонкие трусы. Девушка, не зная ещё мужчину, делала это бессознательно, а я полусознательно, правда, скорее инстинктивно, чем обдумав, приподнял её и сдвинул трусы. Её йони стала соприкасаться с моим членом, даже в этом неудобном положении они искали друг друга, и головка немного вошла во влажные горячие губы. Я забыл обо всех добрых намерениях, взял ногу девушки, приподнял её и перекинул через себя. Е.П.М. оказалась верхом на моих коленях, и тут мой член вошёл в неё глубоко, она вскрикнула и стала отстраняться, но я уже не смог остановить яростного самца, в которого превратился. В мгновение ока, не спуская девушки с колен, я бросил её на диван и оказался на ней, всадив напряжённый, как кол, член на всю глубину, потому что Е.П.М. не могла ни отодвинуться, ни уклониться. Она громко вскрикнула от боли и неожиданности, расцарапала мой живот, пытаясь освободиться, но я, подняв её ноги на борт дивана (так оказалось, когда мы упали на него), лишил её возможности сопротивления и нацело овладел ею.

Потом мы долго лежали молча — Е.П.М. не глядя на меня и не говоря ни слова, пока не встала, бросилась, накрываясь моим одеялом, из комнаты, а я с ужасом (это была моя первая невинная девушка) увидел на простыне огромное (или оно показалось таким), чёрное в тусклом свете пятно крови. Я испугался, что своей несдержанностью сделал Бог знает что, но меня скоро успокоил тихий, грустный, но спокойный голос Е.П.М., которая из-за двери велела мне подать ей простыню и всё, что там испачкалось.

Я отправился на смену ей, и, когда вернулся в комнату, девушка, ставшая женщиной, лежала в своей постели, глядя вверх и не обращая на меня внимания. Я тоже молча улёгся и тоже лежал на спине, молча и переживая угрызения совести.

— Ты будешь меня презирать теперь? — вдруг тихо спросила Е.П.М.

— Боже мой, за что? — воскликнул я так горячо и искренне, что девушка ответила менее уверенно:

— За мой позор — я пришла сама и отдалась тебе, как... — она умолкла, прикрыв лицо рукой.

— Как милая возлюбленная, как желанная, — закончил я, — если уж есть здесь чья вина, так это моя. И то не очень — уж слишком ты хороша, чёрт и тот не выдержит, — сказал я так убеждённо, что через пальцы блеснул чуть повеселевший глаз девушки.

— Если есть в чём тебя упрекать, так только в том, что сгрёб меня как медведь, силища такая, я и охнуть не успела.

— Ахнуть-то успела, — угрюмо сказал я, и Е.П.М. вдруг фыркнула и, помолчав, тихо сказала:

— Значит, я за тебя замуж вышла... не думала... Хоть и чуяла, что так всё у нас не пройдёт. Ну, если муж, то иди ко мне, муженёк! — не то нежно, не то насмешливо сказала она.

Я не понял сразу, что она смеётся над собой, а не надо мной, и неохотно, слегка обижаясь, пошёл к ней.

Она лежала без рубашки, и пылающее её тело во весь рост прильнуло ко мне на узкой постели. Я стал гладить её щёки и нежно целовать.

Немного спустя она спросила:

— Это что, всегда так будет?

— Как? — не понял я.

— Больно так.

— Вовсе нет, не знаю, как сейчас, а потом совсем не будет, больше никогда.

Е.П.М. вздохнула, прижимаясь ко мне и раскрывая колени под моими коленями. Она боязливо сжалась от прикосновения к её йони, всхлипнула и слегка застонала, когда я осторожно и нежно снова вошёл в неё.

— Ещё больно, — шепнула она, но я надолго задержал член в её йони, медленно лаская её и нежно целуя, и понемногу она стала отвечать мне.

Потом мы оба заснули в объятиях друг друга, а утром Е.П.М. отдалась мне уже как настоящая женщина, так крепко обняв меня ногами, как верховую лошадь, и самозабвенно целуя меня.

С этого утра Е.П.М. резко переменилась. Её сдержанность и серьёзность уступили место самой пламенной страсти. Мы совсем перестали гулять. Я приходил с работы не задерживаясь, и девушка нетерпеливо ждала меня. Она бросалась мне навстречу, я запирал дверь, обнимал её, крепко прижавшуюся ко мне и замершую в поцелуе, затем снимал через голову её единственное платье, чтобы не перемять его. Она оставалась в одной полоске из узких резинок и чёрных чулках (бюстгальтера она никогда не носила, а штанишки не надевала в ожидании моего прихода) и тут же отдавалась мне, не успевая снять даже туфли, один раз, другой, и после этого мы одевались снова, ели, разговаривали, раздевались, и опять всё начиналось сначала.

Е.П.М. постепенно становилась искуснее. Она уже не только замирала, крепко обняв меня ногами, а стала извиваться, выгибаясь и виляя бёдрами, а сквозь её учащенное дыхание всё чаще прорывались лёгкие стоны. Она отдавалась мне днём, вечером, ночью и утром по нескольку раз, потом я уходил в Академию, а она возвращалась к своим делам в детском саду (занятия на старших курсах начинались лишь в октябре). Но девушка больше никогда не называла меня мужем, как в первую ночь. Так прошёл примерно месяц или немного больше, с единственным естественным перерывом по женским причинам, чему она была очень счастлива, опасаясь беременности, хотя она (не я) принимала какие-то меры.

Однажды я пришёл в обычное время и увидел Е.П.М. в слезах. Я не мог дознаться причины, и девушка тут же отдалась мне с особенным неистовством, сама сорвав с себя всё до последнего. Лишь позднее, отойдя от моих поцелуев, она сказала:

— Так, получила одно письмо, — и вдруг, приподнявшись на локте и глядя, по обыкновению, на меня пристально и в упор, закончила:

— Ты можешь исполнить мою самую большую, огромную просьбу?

— Конечно, — без раздумья отвечал я.

— Ты можешь куда-нибудь уехать хоть на месяц?

— Ты серьёзно? Зачем?

— Очень серьёзно, слушай, милый, — и она стала объяснять мне, что мы обязательно должны расстаться, иначе у неё будет катастрофа, да и к тому же она обязательно забеременеет. Я спросил, имеет ли письмо отношение к Никольску, и она отвечала утвердительно.

— Пойми, я не в силах расстаться с тобой, если ты меня сам не понимаешь!

— Один раз уже пробовала, — угрюмо сказал я, — и я помогал.

— Да, это была моя ошибка, моя слабость, — в