Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
Мы вылезли через дырявый забор и молча пошли по широкой аллее, давно не метённой и покрытой веточками и прошлогодними листьями. Первой нарушила молчание Е.П.М.
— Похожа я?
— Да, совсем, — убеждённо сказал я.
— Вот видишь!.. — и девушка умолкла.
— Что видишь? — спросил я.
— Видишь, нам нельзя быть вместе, я — такая, и ты...
Е.П.М. снова умолкла.
Не совсем понимая её, я стал протестовать, вспомнил о своём возрасте, о том, что ещё снова надо учиться на геологическом, о своих экспедициях и главное — что Е.П.М. — 1903-го, а я — 1907-го года: в 1926 году это была серьёзная разница, особенно в смысле устройства жизни для девушки, которую я вдобавок ещё не любил по-настоящему. Это знала и она, и я, не спрашивая. Да и она сама настолько стеснялась своего увлечения мною, что тоже не полюбила по-настоящему — просто, наверное, была очень одинока.
Всё это сообразив, я решился (в этом возрасте мы все очень решительны).
— Так что же, ты не хочешь больше видеться? — задал я тяжёлый вопрос.
Мы уже вышли на свет редких фонарей, и я увидел, что у Е.П.М. перехватило дыхание, и она остановилась. После тяжкого молчания она тихо сказала:
— Я хочу, но не могу. Не могу больше. Скоро занятия, а весной мне ехать в Никольское — насовсем.
Рука об руку, как дети, огорчённые и молчаливые, мы дошли до ворот Университета. Я проводил девушку к детскому саду, и она долго целовала меня, не отпуская. Наконец, усталый от долго сдерживаемой страсти, я пошёл домой со странным чувством облегчения.
Однако история эта имела ещё два конца. Я скучал по Е.П.М., но более не приходил к ней. Помогло ещё то, что два знакомых мне автомобильных механика П. и Ш. пригласили меня на помощь в разборке автокладбища, откуда можно было собрать и пару автомашин, и несколько моторов. Заработок был по тем временам баснословный, он и позволил мне выписать «Харлей»[33] через Севзапгосторг — тогда были и такие возможности! Но работа была всерьёз — после Академии, наскоро пообедав и — за полночь, так как надо было как можно скорее «разработать» эту «золотую россыпь», пока не добрались до неё конкуренты (потому и меня пригласили, а то не видать бы как своих ушей).
В этой бешеной работе моя разлука с Е.П.М. совсем показалась мне пустяком, и я вернулся к памяти о ней лишь через полтора месяца, когда наш важный швейцар Геологического музея подал мне конверт.
— От кого? — спросил я, разглядывая незнакомый почерк.
— Какая-то девочка приносила, — ответил швейцар.
Я вскрыл письмо, и оно оказалось первым, полученным мною от Е.П.М.
Она просила повидать её как можно скорее в известном мне месте, то есть в детском саду. «Россыпи» авточастей были уже разработаны и вывезены к нашему «боссу» П., и теперь работа не была столь стремительной, да и мы больше волынили, отдыхая после напряжения полутора месяцев. Я пошёл вечером в детсад, оказалось, что Е.П.М. устроилась на работу туда и получила комнату на верхнем этаже, над помещениями.
Девушка встретила меня так, как будто мы не разлучались, — бросилась ко мне, обняла за шею и вся прильнула ко мне. Я ответил поцелуем, но потом всё же спросил — что изменилось?
— Ничего, — как-то беспечно отвечала Е.П.М., — просто очень соскучилась по тебе, а ты?
— Я тоже, — не совсем искренне отвечал я, и девушка опустила глаза и вдруг ахнула, увидев мои перераненные в спешной слесарной работе, чёрные от въевшегося масла руки.
— Что тебя удивило? Ведь когда мы познакомились в вагоне, у меня были такие же руки после трактора. А потом занялся автомобилями.
— В вагоне, — мечтательно сказала Е.П.М. и тут обняла меня с небывалой силой.
Мы целовались как прежде, потом я сходил на Петроградскую через Биржевой мост и принёс нам поужинать, взяв даже бутылку вина — тогда мы не пили ничего крепче 16 градусов, а девушки и подавно.
После чая я собрался домой, но Е.П.М. стала уговаривать меня побыть ещё.
— Переночуй, если хочешь, — тихо сказала она, когда я возразил, что неудобно от неё уходить поздно, — да и в квартире никого нет, две уборщицы спят внизу, а воспитательница всё ещё с детьми за городом. Меня взяли авансом, перед приездом детей, чтобы я приготовила помещения.
Я решил остаться — какой-то новый оттенок в отношении Е.П.М. ко мне заинтриговал меня. Нацеловавшись, мы улеглись — у девушки теперь была настоящая кровать, и сюда же перекочевал старый кожаный диван с толстыми стальными бортами из передней, уже служивший мне ложем.
Я лёг, в окно светил высокий фонарь, хорошо освещавший постель Е.П.М., и я видел её широко раскрытые глаза, уставленные на меня, и разметавшиеся по подушке косы, заплетённые на ночь. Девушка смотрела на меня молча, закрывшись одеялом до подбородка, молчал и я. Вдруг она сказала:
— Ты не сказал мне спокойной ночи.
— Сейчас, — ответил я, вскакивая и садясь в одних трусах.
— Нет, нет! — воскликнула Е.П.М. — Не приходи. Я сама скажу тебе.
И с легким топотком босых ног, прикрывая обнажённую грудь, девушка перебежала комнату, одним дыханием поцеловала меня и побежала было назад, но я поймал её и посадил на колени, как много раз до этого, стал целовать, согревая спину ладонями и откидывая её назад на руках, целовал и ласкал кончиком языка соски грудей. Е.П.М. скоро забылась, щёки её запылали, глаза зажмурились, и она стала выгибать спину, подставляя мне сами груди. Я, продолжая сидеть, поднял её на руках, чтобы поцеловать живот и бёдра, она вытянулась струной, и я отодвинул на ноги мешавшие мне штанишки и стал сильно и долго целовать её треугольник и нежные складочки паха. Е.П.М. крепко держала меня за плечи, потом вся сникла, как неживая, и я вновь опустил её к себе на колени. Штанишки соскользнули с её ног, и девушка оказалась совершенно обнажённой, что привело меня в раж, и я ласкал, целовал, сдавливал её в железных (буквально, при моей силе) объятиях.
Е.П.М., не разжимая век и не отнимая рук от моей шеи, стала понемногу, потом сильнее покачивать
