Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
Удивительный цвет кожи был у неё — молочно-опаловый, как бы светящийся изнутри. В светлую летнюю ночь мне казалось (а может быть, так и было?), что тело девушки светится в полумраке. Гладкая её кожа совсем почти была лишена волос, даже в тех местах, где их должно быть много, — треугольник богини и подмышки Е.П.М. покрывал нежный шелковистый пушок.
Е.П.М. не носила никаких поясов — её чулки держались на пояске из резинки, к которому была пришита обычная резинка с пряжками. Коротенькие штанишки, простая рубашка — вот и весь нижний бесхитростный наряд, который нисколько не был важен на прекрасном теле, а наоборот, почти ничего не скрывая, только подчёркивал её фигуру.
Е.П.М. понравились мои поцелуи, когда я стоял на коленях у её постели, и я стал повторять их, в то же время целуя всё больше мест на её теле и от плеч и грудей спускаясь всё ниже по женскому животу. Е.П.Н. впадала в какое-то оцепенение и лежала вся напрягшись, с плотно зажмуренными глазами, а я осторожно сдвигал вниз резинку штанишек, целуя её над лобком и в складочки паха, где её нежная кожа была особенно нежна. Сначала девушка замирала, а потом вся выгибалась мне навстречу. Однажды я, очень воспламенившись, одним резким движением руки (в момент, когда она приподнялась) сорвал штанишки, опустив их ниже колен и обнажив её великолепные бёдра. Е.П.М. замерла, даже её дыхание остановилось, но я покрыл поцелуями её бёдра и треугольник богини. Девушка стала дышать часто-часто, её плотно сжатые колени ослабли, и я просунул руку между ними, подложив свою широкую ладонь под её гладкий зад, а другой рукой обняв за шею, притянул её голову и крепко поцеловал в губы. Наш поцелуй длился так долго, что девушка будто лишилась сознания, но тут я почувствовал, как крепко её бёдра обняли мою руку и йони, горячая и влажная, прижалась к сгибу руки. Едва переведя дыхание, я поцеловал её снова и ощутил, как её бёдра слегка задвигались вокруг крепких мышц моего широкого предплечья, ещё сильнее прижимая йони к нему. И вдруг с усилием воли Е.П.М. оттолкнула меня, отодвинулась, натянула на себя маленькое детское одеяльце и отвернулась к стене. Её дыхание, частое, с чуть слышным всхлипом, не позволило мне понять — смеётся она или плачет. Вдруг она села, прикрываясь одеялом до подбородка, и устремила на меня упорный взгляд широко раскрытых глаз — она смотрела на меня так в какие-то важные для себя минуты.
— Зачем я тебе? — очень серьёзно спросила она.
— А я тебе? — ответил я контрвопросом.
Девушка опустила ресницы:
— Нравишься мне, вот в чём моя беда.
— Беда? А, я понимаю, — недовольно сказал я, хмурясь, — а вот ты вовсе никакая не беда, а очень хорошая.
И я коротко, пожалуй, резко рассказал Е.П.М. о своих мечтах о красоте, о необъяснимой тяге к прекрасному женскому телу, о том, как ещё мальчишкой — школьником ходил в музеи и украдкой любовался, краснея и смущаясь, «Лежащей вакханкой» Гёте[30] в Эрмитаже, «Венерой» Витали[31] и «Укротительницей змей» Бернштама[32] в Русском музее.
— И кто же больше похож на меня, вернее, я на кого похожа?
— Пожалуй, на вакханку Гёте, но не совсем, зато я знаю одну статую, совсем похожую на тебя.
Я имел в виду одну прекрасную статую обнажённой женщины, стоявшей заложив руку на затылок и смотрящей вполоборота на два соседних пустых пьедестала в заброшенном саду чьего-то пустого дома на Каменном острове. Я открыл её, увидев через провал в заборе, и изредка навещал. Тогда не существовало ещё мерзкого хамья, разбивавшего и поганившего статуи, и статуя стояла несколько лет, а затем внезапно исчезла — её куда-то увезли примерно в 1928 году. Я так и не знаю, чья это статуя и чья дача.
Е.П.М. потребовала, чтобы я её отвёл туда сегодня же. Я, распалившись, хотел целовать её снова, но она тихо, скорее, печально напомнила мне об уговоре.
— Так у нас с тобой быстро дойдёт до конца, а ты знаешь — я не могу.
Её тихая печаль подействовала на меня сильнее всего, и я больше не трогал её в эту ночь.
Вечером следующего дня, едва я вернулся из Академии и мы пообедали в столовой Университета, мы пошли на Каменный остров, путаясь в лабиринте жилых и нежилых построек, пока не нашли отверстие в заборе. Уже вечерело, и я торопился, чтобы Е.П.М. увидела статую при хорошем свете.
Полная тишина стояла в заброшенном саду.
Мрамор статуи посерел и покрылся пятнами лишайников, а постамент — свежим жёлтым мхом. Она стояла у берёзы, между большими кустами запущенной, выродившейся сирени. Великолепная нимфа выпрямилась как перед прыжком, одну руку подняв к волосам, а другую опустив вниз, делая лукавый и отстраняющий жест. В самом деле, она очень походила на Е.П.М. и пышной высокой грудью, с дерзко поднятыми сосками, и резким перехватом узенькой талии, и крутыми дугами бёдер, и силой стройных ног. Я с всегдашним восхищением подвёл подругу к моей давней «приятельнице»:
— Смотри, разве это не ты? А знаком я с ней с 1922 года.
Е.П.М. замерла, входя в свою сосредоточенную неподвижность, и смотрела на статую так долго, что стало смеркаться. Тогда она обошла её со стороны кустов и вдруг сказала мне, чтобы я посмотрел, нет ли кого кругом. Я ответил, что никого тут не бывает.
— Ну, отвернись на минуту, — сказала девушка.
Я, думая, что ей нужно что-нибудь, послушно стал смотреть на гаснущее небо...
— Иванушка! — вдруг хрипло, взволнованно окликнула меня Е.П.М.
Я обернулся и остолбенел.
На соседнем с нимфой постаменте стояла абсолютно нагая Е.П.М., приняв с удивительной точностью позу статуи. Её молочно-опаловое тело буквально светилось в сумерках, и я стоял, зачарованный живой красотой, будто моя нимфа ожила по моему желанию, как Галатея.
Девушка вздрогнула и вздохнула:
— Хватит смотреть, устала.
Я бросился к ней, чтобы снять её, обнял за бёдра и прильнул губами к «треугольнику богини», приходившемуся как раз на уровне
