Неринга - Юрий Маркович Нагибин
— Экой быстрый! Сразу хватает быка за рога. Сперва оглядитесь…
Много позже, уже возле ночи, когда Неринга спала в боковушке, а за черными окнами бился и шумел дождь, она жестко высвободилась из моих рук плечами, бедрами, всем своим худым крепким телом, загородила рот ладонью и сказала с каким-то веселым отчаянием, с ухмылкой и слезой:
— Нет, не могу!.. Ну вас! Ничего у меня не выйдет. Все этот проклятый перед глазами мельтешит.
Я понял, что сказка моя оборвалась, едва начавшись, и я опять вступил в обыденную трезвую жизнь, которая так бедна подарками, находками, удачами, счастливыми совпадениями. В этой жизни дороги никуда не ведут, угорь вычеркнут из меню, женщины любят других, и забвение достигается мукой многих лет.
Я пересел с дивана на стул, достал сигарету и закурил.
— Ну, а кто же вам привиделся? — спросил я бездумно, меня это нисколько не интересовало.
— Да Виктор, отец Неринги и Владислава. То мой старший, он в Ленинграде в прикладном институте учится.
— Что за прикладной институт?
— Институт прикладного искусства. Владик у меня умелец — кружевник. Его кружева от старинных брабантских не отличишь.
— А маленькая Неринга учится в суворовском?
— Нет, — серьезно ответила хозяйка, — в обычной школе. Она мечтает стать кораблестроителем.
— А Виктор чем занимается?
— Столяр, — сказала она значительно. — Замечательнейший столяр на свете. Художник. Он раз часы сработал из дерева с полным механизмом. А деревянную мозаику как подбирает!.. Артист! Мы с ним во время войны познакомились. Ах, проклятущий!.. — смачно произнесла она и усмехнулась глубиной горла, как глотнула.
Я почувствовал, что ей хочется говорить о проклятом Викторе. Наша ни к чему не приведшая борьба пробудила в ней острую память об этом человеке, видимо покинувшем ее. За окнами все так же безнадежно шумел дождь, стекла будто заклеены черной бумагой, и я твердо знал, что удачи мои кончились в тот миг, когда она высвободилась из моих рук, отбросив меня на тысячу километров. Но сейчас я просто боялся остаться один, и я стал расспрашивать об этом счастливце, так властно проникшем в ее кровь.
Его звали Виктор Шур, он был местным человеком, а познакомились они в пору войны под Костромой. Она там учительствовала в деревне, а он поправлялся после госпиталя. Он не скрывал, что у него остались жена и дети в Литве, но думал: немцы и националисты не пощадят семьи красноармейца. Они сошлись. Иногда по ночам она слышала, как он тихо плачет, уткнувшись лицом в подушку. В армию его больше не взяли, и перед концом войны они переехали в Кострому, где он устроился в мебельную мастерскую. У них родился Владислав, и она была счастлива. А потом он получил письмо из Литвы: его жена и дети были живы. Она сама уговорила его поехать на родину, повидаться с семьей.
Он вернулся через полгода, когда она уже перестала его ждать. Но вскоре она поняла, что он несчастлив. Дома у него оставались взрослые дети, прошедшие сквозь жестокие муки в дни войны и сейчас жившие трудно и бедно, его бывшая жена не имела специальности и работала прачкой. Он, конечно, помогал им как мог, но семье было трудно не только материально. От кого-то требовалась жертва, и она уговорила Виктора уехать. Вскоре на свет появилась Неринга. Она решила скрыть рождение дочери, чтобы не усугубить страданий Виктора, но каким-то образом слух дошел до него. Она получила письмо от первой жены Виктора — Юле. Та звала ее в Каунас. Что же делать, коль так получилось: война виновата. Лучше им жить под одной крышей, у детей будет отец, а муж пусть принадлежит более молодой.
— И вы поехали?
— Поехала, чтоб мне пусто было! — почти с восторгом вскричала хозяйка. — Устроили меня русский язык преподавать, Владислав в школу пошел, Нерингу в детский сад поместили. Так и жили, пока Виктору не вышло хорошее место в Калининграде. Он перебрался туда один. Там запретная зона, он мог только законную семью с собой взять, а мне с приблудными путь был заказан. Но он приезжал к нам в отпуск и на праздники. После я переехала сюда, меня завучем русской школы назначили, дом построили…
За окнами глухо и мощно шумел дождь. Он усугублял ту странную опустошенность, в которую поверг меня рассказ хозяйки. Она с редкой искренностью и простотой поведала мне то, что люди обычно прячут на самое дно души. Но история ее почему-то не тронула меня. Страшно сказать, но я воспринимал ее почти комически — и сам не мог понять почему. Возможно, надо было знать людей во всей серьезности их характеров и печали, чтобы ощутить горечь жизни в этой водевильной путанице. Во всяком случае, мне снова захотелось поцеловать хозяйку. Опять короткая борьба, ожесточенность в ее сильных, цепких руках, потом она сказала:
— Ну и целуйте, а я буду думать, что это он.
Она перестала ломать мои руки и убрала твердый кулак, которым упиралась мне в грудь. Я чувствовал в ее дыхании легкий запах портвейна, выпитого нами за ужином, видел капельку влаги в темной ямке в углу рта.
— Я тоже буду думать, что это не вы.
Она с такой силой толкнула меня в плечо, что я едва удержался на диване.
— А ну вас! — сказала она со злобой оскорбленности. — Все испортили!..
— Только вам можно?..
— Да ну вас! Меня ни один мужчина за руку не держал, а тут приехал поцелуйщик на мою голову! Ну вас! Задурили вы меня.
— Так уходите.
— Из моей комнаты меня же гоните?
— Комната не ваша, я ее снял.
— Ладно вам, дурачок с большой дороги. Уж слишком вы в себе уверены, или… — она пристально поглядела на меня.
— Или?..
— Или вам тоже не больно повезло.
Я ничего не сказал. Может быть, в большом движении жизни то, что случилось со мной, что погнало меня в бессмысленные странствия, было самое большое мое везение. Даже сейчас сквозь боль, от которой чернело в глазах, я способен был допустить это. Но легче не становилось.
— Ну вот, я угадала, — сказала хозяйка и отодвинулась к другому краю дивана.
Я почувствовал вдруг страшную усталость. Бесконечные километры, наезженные мною на скверной машине почти без сна и отдыха, отыгрались сейчас не физической, а смертельной душевной усталостью.
— Буду спать, — сказал я хозяйке.
— Я пойду, — донеслось из-за края света.
— Ага.
— Но мы все-таки друзья?
— Конечно.
Раздевшись и погасив свет, я лег под холодное сыроватое одеяло. Сейчас окна обозначились на черноте стены грязно-серыми квадратами. Дождя не было
