Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
В моем потухшем взгляде, наверное, читается то, что я слился.
– Эрида, – приглашает ее отец, будто выдохнув, что у меня хватило мудрости не идти до конца.
– Это все, что у тебя есть? Прочитал предложение из «Википедии» о любви? Я ждала большего. Дам тебе мастер-класс по уничтожению. Мы с тобой много общались. И ты много говорил о разном, но никогда не говорил о маме. Почему?
Она ждет ответа, хоть правила его и не предлагают, но даже если бы у меня была возможность, я бы не ответил.
– Почему ты так рвешься за чужой любовью? Почему ты не замечаешь материнскую? – Я смотрю на отца. Ну что, почему сейчас молчишь? Почему не остановишь ее? Почему не скажешь ей, что нельзя такое говорить человеку в моем положении? Если ты рассказал ей о том, что я твой сын, то почему не рассказал, что моя мать смертельно больна? Ты не хочешь, чтобы твой сын побеждал жестоким способом, но позволяешь это своей любимой ученице? – Если ты не веришь в любовь, спроси у мамы, что она к тебе чувствует. И ты все поймешь. Замечать столько всякой фигни, но не видеть материнской любви. Ты слеп, и, надеюсь, мои слова помогут тебе прозреть. У тебя есть мать. У меня все.
Хитро. Подло. Отличный финал. Припасла материнскую любовь под конец, пристыдила меня и перевернула игру. Да всю тему. Речь с самого начала шла о любви между мужчиной и женщиной, а не о родительской. Ты поступила грязно, нарушив одно из главных правил дебатов – спорить на одну тему. Время вышло. У меня нет возможности это опровергнуть. Светлая Эрида, ты идеальный искажатель.
– Спасибо участникам второго полуфинала турнира «Темной стороны», – произносит отец быстро и формально. Он хочет как можно скорее забыть этот день. Хочет уйти, отмыться. Могу понять. – Мы переходим к голосованию. Прошу поднять руки тех, кто голосует за Эриду.
Руки взмывают вверх, уверенно разрезая воздух. Те, кто за нее, точно знают, за что голосуют. Отец считает.
– Спасибо. Теперь попрошу проголосовать тех, кто за Победителя драконов…
Руки за меня поднимаются совершенно по-другому. Как-то осторожно, неуверенно, и владельцы их оглядываются, как бы надеясь, что они не одни такие дураки, что предпочли злодея. Злодея, который с самого начала пришел проиграть, но в какой-то момент захотел победить. Не из-за турнира, потому что был прав. Я был прав и остаюсь правым сейчас. Но хочу проиграть. Или не хочу.
Хочу, чтобы все закончилось.
– Спасибо.
– Насколько я понимаю, участники умудрились обойтись без штрафов, разве что обе стороны периодически повышали голос… Минус один обоим, если это вообще имеет значение. Бонусов тоже не было.
Бросаю быстрый взгляд на Карину, она смотрит в пол.
– Итак. По итогам трех раундов у нас ничья. Тридцать один на тридцать один!
Карина не скрывает своего разочарования. Она знает, что проиграла мне в дебатах. У меня в разы больше аргументов, я забрал оба раунда, потому что она отдавала их мне один за другим, но в глазах всех я все еще негодяй. Можно сколько угодно просить их стремиться к объективности, но в реальности все, как всегда, по-другому. И поэтому ее финальное слово все уравняло.
«Мама – это святое». Никто не будет голосовать против материнской любви.
Карина на длинной дистанции легко сломает меня, как зубную щетку, как сделала это за минуту в финале. Но мой козырь все еще при мне. Он не связан с дебатными хитростями. Он из реального мира.
– Мы переходим к бесконечному циклу одноминутных раундов в свободной форме. После каждого из них мы будем голосовать. И так, пока не выявим победителя. Начинаем! – Отец нажимает на экран.
Я успеваю отметить парадоксальность ситуации. Она пыталась проиграть, сливая раунды. Я пытался проиграть, играя в мерзавца. Мы помогаем друг другу тонуть во тьме.
– Не будь размазней, – начинает Эрида. И это вдруг включает мое сознание. Мою темную сторону. Она театрально улыбается, но по ее лицу опять течет предательская слеза. И течет она ровно по трещине в стене, подсказывая, что осталось совсем немного для того, чтобы та обвалилась. Карина упрекает: – Передаешь грязную работу девушке? Хочешь, чтобы я была плохой? Поведи себя хотя бы раз как мужчина! Будь честным! Скажи, что хочешь сказать!
Я молчу. Я хочу проиграть.
А по ее лицу слеза. Опять.
Она хочет быть казненной.
Кто-то должен на курок нажать.
Ей больно, потому что больно мне.
Я мучаю ее и должен перестать.
Зарядить слова, как пули.
И начать стрелять.
Эта злодейская подача, может, и работает на зал, но не на меня. Я вижу в глазах, которыми она меня влюбила в себя, что она признает свою вину. Я не могу понять, для чего это – зачем выставлять себя тварью. Да, она провинилась передо мной, да, немножко разбила сердце, но зачем так сильно желать ощутить боль?
– Будь мужиком, Савин! – кричит она, но губами, без звука, почти молит «скажи».
«Когда сложно, назови вещь своим именем и скажи, что ты собрался с ней сделать».
Я беру свои слова, как пули, и вставляю их в револьвер, название которому – ревность. Ревность всякий раз, когда отец хвалил ее, выделял как лучшую. Да, она не виновата, и отец, наверное, тоже. Но больше всех не виноват я. Я не решаю, будет ли это сжигать меня изнутри или нет. Это просто происходит: ревность, зависть, злость. Любовь. Я не решаю.
Еще раз. Теперь четко и ясно:
«Когда сложно, назови вещь своим именем и скажи, что ты собрался с ней сделать».
Карина. Я ее люблю. И собираюсь ранить.
Я говорю то, что мог сказать в любой момент:
– Знаешь, что мне кажется особенно лицемерным в твоем выступлении? То, что ты, зная о моем положении с
