Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Не верю, – мотает головой Карина. – Просто ты запутался… Ты не понимаешь, но ты…
– Что? Глубоко травмирован? Мне про это с детства уже все уши прожужжали. И учителя, и школьные психологи, вот недавно повзрослел, и теперь настоящий терапевт пытается объяснить мне, что я гребаный псих.
– Ты не псих. Ты просто влюблен. Но влюбленность – это не любовь.
– О, цитатки из вэка́ подъехали. А что тогда любовь? Объясни мне, чем она отличается от того, что со мной. Только не надо этих сопливых цитат. Объясни мне своими словами.
Она берет паузу. Наверное, прокрутив все, что успела узнать о любви за свою короткую жизнь, она произносит:
– Любовь дает уверенность. Дает ощущение прочности. Оглянись, в этом мире все непрочно, кроме любви.
Она хочет, чтобы я оглянулся. Окей, это я могу. Оглядываюсь, ухожу со сцены, прохожу рядом с Джамалом к своему креслу, достаю из рюкзака книгу и возвращаюсь, держа ее над головой.
– «Мартин Иден», – объявляю я, подняв обклеенную стикерами книгу над головой, как будто мы все на суде, а я несу доказательство. Затем открываю двести семнадцатую страницу. – Розовыми я отметил цитаты о любви, – говорю я всем. Она, кажется, уже поняла, как сильно облажалась. Читаю: – «Все в мире непрочно, кроме любви. Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу». Прекрасная цитата. – Гляжу на нее. Она отводит взгляд. Эта девушка ничего не знает о любви. Только книги и фильмы. Ничего своего. – Я обещал, что прочитаю. Я почти дочитал! Знаешь, тут есть кое-что и про меня. – Открываю нужную страницу: – «Он искал любви всю свою жизнь. Его природа жаждала любви. Это было органической потребностью его существа. Но жил он без любви, и душа его все больше и больше ожесточалась в одиночестве». – Я закрываю книгу, развожу руками, показывая всем себя. – Я сам в шоке. Когда читал, не мог поверить, что этот чувак написал про меня, – шучу я. Но никому в зале не смешно. – Я просил тебя объяснить мне, что такое любовь, а ты цитируешь книги. А где твои собственные мысли? Что такое любовь? Что?
– …
– Что?
– …
– Это же так просто. Ты же думаешь, что знаешь все. Ты только что вынесла мне диагноз. Определила, что моя любовь, оказывается, не любовь, а гребаная вспышка. Окей. Тогда что такое настоящая любовь?
– …
– Что. Такое. Любовь. А?
– …
– Что такое любовь?!!
Она вздрагивает.
– И после этого то, что ты убила во мне… просто вспышка.
– Время, – произносит отец. – Через… – он смотрит на Карину, – три минуты мы начнем второй раунд.
– Я готов, – напираю я. Она молчит. – Продолжим?
– Три минуты, – строго повторяет отец.
Оглядываюсь на зал. Вдруг замечаю Дашку из дебатов. И не одну. Рядом отец. Полицейский, насколько мне известно. Очень похож на того Петрова или Иванова, который нас с Кариной арестовал ночью. Может, он и есть. Представляю, как он охреневает от того, каким оказался тот трусливый молчаливый пацан. В тихом омуте… Дашка смотрит на меня. Думаю, если она и была в меня влюблена, то сегодня это закончилось. И она тоже кое-что поняла об этой жизни. Любовь – это больно. Надеюсь, хоть в ее случае это была просто вспышка.
Смотрю на Карину. Она смотрит в пустой конец зала. Интересно, ей больно так же, как и мне? Надеюсь. Это было бы честно. Я бы хотел, чтобы она все поняла.
Как там пел мой друг Паша Прурок?
А я с этой болью к небесам.
А я все к одной по стопам отца.
Сколько еще боли, мы не знаем,
И что после себя оставим[12].
И хрен с ним, что мой отец не к одной. Но я только к одной. Только к Карине.
– Время, – говорит отец. – Пять минут Победителя драконов пошли.
– …
– …
– …
Я к ней одной. И до конца.
– Я тебя люблю… Я тебя люблю! Люблю с первого взгляда! Люблю с первой минуты! Люблю с первого касания! Я тебя люблю… – Я безвольно опускаю плечи. Чувствую какую-то запредельную усталость, которой не было еще мгновение назад. – Люблю, и все. – Я киваю сам себе. Да. Я не верил, но впервые в жизни испытал это чувство после того, когда раскрыл все карты. Действительно, стало легче. Улыбаюсь. Придурок, признается в любви, хотя должен доказывать, что ее не существует. – Что будешь с этим делать? Просто выкинешь? Люблю. – Я киваю сам себе. Больно. Обидно. Но легче с каждым разом, когда я произношу это слово. – И ненавижу. До тебя там, – я кладу руку себе на грудь, – было пусто. И болело. И это не фигура речи. У меня что-то болело в груди. А еще вот тут, – я беру себя за горло. – Каждую ночь. Как царапающая изнутри ледышка, пытающаяся расширяться. Ночью перед сном я ее чувствовал особенно сильно. Когда мысли… ты знаешь, то же, что и у тебя. – Я смотрю в ее глаза и точно знаю, что хотя бы в этом мы друг друга понимаем, как никто другой. – Я уверен, что ты знаешь это чувство перед сном… не дающее дышать. Но с тобой стало лучше. Легче. И как будто уже больше не болело, будто можно дышать. А теперь стало хуже. И знаешь, что я понял? Знаешь?! – На пол капают слезы, и для меня самого они неожиданны. Не знаю, в какой момент я начал плакать. Как и не знаю, кто из нас заплакал раньше. Может, она из-за меня, а может, я из-за нее. Не знаю. Не знаю ничего. А знает ли она хоть что-то об этом реальном мире? О мире вне сопливых книг о любви и психологии.
Эриде, благотворной богине, нечего сказать? Богине больно от простого человека? Ах, Светлая Эрида.
– На меня снизошло озарение. Только что! Я докажу вам, что любви нет. Вообще. Она не может быть такой, – я нехотя показываю на нее, на Эриду. – Любовь не может быть такой жестокой. – Я вытираю слезы, поджимаю губы. Злюсь, но, будто сопротивляясь этому чувству, вытягиваю улыбку. – Видимо, люди что-то напутали. Потому что любовь должна окрылять, должна спасать, должна быть причиной продолжать жить и создавать что-то! А я
