Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

– Но его хватило, чтобы сделать со мной что-то. Чтобы поменять. Дело же не в длительности! Да хоть доля секунды! – Поддаюсь эмоциям. Остатки красоты и пафоса пропадают из речей. Надо успокоиться. Но как? Когда она стоит напротив меня и… и не чувствует ничего. – Важна не длительность, а то, что успело произойти.

– Вот именно! – срывается она. – Мы должны ценить то, что было! Но все равно это была не любовь. Важное, но другое.

– Тогда что? Опять скажешь: вспышка? Мне кажется, ты не можешь определиться. Что-то важное, но вспышка. Очень важное, но не любовь. Да, я не знаю, что это было! Вот возьми и объясни мне, что это, если ты разбираешься в сердцах? Потому что я думал, что любовь, но любовь не оставляет после себя выжженное поле!

Я Мартин Иден. В финале только горе.

– Она не оставляет после себя ненависть ко всему!

Я Мартин Иден. Людской славы больше не хочу.

– Что бы это ни было, после него я чувствую желание делать людям больно.

Я Мартин Иден. Вы все – книжки, что пустышки.

Я прочитал вас запоем.

Зал начинает шептаться, смотрит на меня удивленно, но почему? Разве они не заметили мой отрицательный рост? Из ничего не представляющего собой мямли я превращаюсь в ритора. Я манипулирую. Я вывожу из себя. Я побеждаю раз за разом. Три победы подряд плюс Вальтер в фойе колледжа. Зачем вы оцениваете меня как человека? Признайте во мне ритора! Я сжимаю их сердца и слежу за реакцией на лицах. И только то, что Карина для меня что-то значит, сдерживает меня от того, чтобы разобрать на кусочки лего, то, что внутри нее. Ведь я знаю, что там, как никто другой.

– Ты не такой, – говорит она, но я вижу, что в ее глазах больше нет уверенности. Только такое – как мое когда-то – наивное, детское отрицание реальности. С таким же успехом она может сложить руки над головой и сказать, что спряталась в домике и не слышит меня.

– Я чувствую, что такой. Что хочу быть таким. Чувствую, что у меня больше нет ограничений. Это же «Темная сторона». Я могу и хочу делать и говорить то, что посчитаю нужным для победы!

Она молча смотрит на меня.

– Что? Пытаешься понять, вру я или нет? Пытаешься прочитать это по моему лицу? Ну давай. Ты же сама сказала, что люди бывают разные и есть такие, как я. Наивные, милые безобидные дурачки. Я настолько простой, что меня можно прочитать, как книжку. Что? Не получается? Не знаешь почему? Я подскажу. У этой техники есть такой прикол – она работает, когда ты держишь человека в определенном эмоциональном состоянии: в напряжении, когда крутишь им как хочешь. Уж это ты умеешь, я это уяснил и в библиотеке, и на дебатах, и еще с десяток раз, видя, как ты мягко жонглируешь отношением к тебе. От ребят из колледжа, чтобы они делали то, что нужно ради общего блага группы, до преподавателей, чтобы шли нам навстречу. Если с девушками у тебя получается по-разному, то парней ты дрессируешь без проблем. Одним взглядом заставляешь танцевать вокруг себя. Потому что все от тебя без ума. Но я тебя не виню. Ты такой родилась и неосознанно приняла свои преимущества. У кого-то ум, у кого-то сила, у кого-то красота, а у тебя все. Как можно винить человека за то, что он идеальный.

– Я не идеальна. Я уже тебе говорила… – бубнит она будто сама себе, глядя в пол и вытирая слезы. Снова. Как всегда. Смахивает их, будто доказывая себе, что она сильнее. Лучше бы объяснилась, почему она отрицает свою идеальность. Что она такого сделала? Что делает? Любит другого – это я готов ей простить. Это я уже принял. Пытаюсь принять. Прямо сейчас все, что я видел с момента знакомства, словно книга «Как быть идеальной» авторства Карины Рябцевой, президента мира.

– Нельзя винить человека за то, что он использует то, что ему дано от природы. Тем более ради благой цели. Я тоже такой. Только я использую жалость к себе, и тогда вы помогаете встроиться в вашу систему и жить среди вас, как будто я нормальный. А ты применяешь все, – я окидываю ее взглядом с ног до головы, – весь свой арсенал: взгляды, жесты, голос, но это все хитрости. А твоя душа, блин… чистая, настоящая. – Я пытаюсь объяснить ей, как и чем она выделяется на фоне всех нас, обычных людей, а она мотает головой, заставляя меня продолжать убеждать ее в очевидном. – Ты лучшая из всех, кого я когда-либо знал. Есть только двое мужчин, которые не ведутся на твою магию: мой бывший друг, – я встречаюсь взглядами с Джамиком, а затем смотрю на отца, – и мой отец, твой любимый учитель, для которого ты сама как открытая книга. – Я останавливаюсь у красной линии. За ней то самое страшное, что Карина может услышать от меня.

– Чего, блядь… он сказал «отец»? – комментирует из зала Вальтер. По зрителям бежит нервный ропот. Рейтинг нашего шоу взлетит в два раза. И пускай. Это была моя тайна, и мне решать, когда ее раскрывать.

Я смотрю на Карину и жму на стоп, хоть и продолжаю чувствовать, что могу вырвать из груди ее сердце в любую секунду. Она была права, инстинкт убийцы – это ужасное и сладкое чувство. Я и понятия не имел, что могу быть таким мерзавцем. Такой тварью, чувствующей запах крови из раны другого и желающей нажать в нее пальцем, чтобы посмотреть самому и показать остальным реакцию раненого.

– Ты не знаешь, вру ли я. Ты не только не держишь меня под контролем, но и сама растеряна. Я не эксперт, но что-то с тобой сегодня не так. – Я слегка подаюсь вперед, вглядываясь в ее глаза.

Она напрягается сильнее. Я вижу, как перестает дышать, глаза, будто механические, замирают, она перестает моргать и смотрит будто внутрь меня несколько секунд, а потом, выдохнув разочарованно, отворачивается и едва слышно произносит:

– Блин… – Своей реакцией она признает, что больше не может прочитать эту книжку.

Мне не смешно. Но я наслаждаюсь.

Мне больно. Но я улыбаюсь.

Она не может понять, что внутри меня.

Эта боль больше не для тебя, любимая.

ЛЮБИ МЕНЯ!

– Поэтому просто