Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

– Что? – Я отступаю.

– Готов дать жару, Зависсавин? – Он слегка толкает меня в грудь. – Ты и обезьянка. Понятно, что он тебя порвет, но ты же дашь ему бой? – Он идет на меня, но не столько угрожающе, сколько надменно. – Хоть, блядь, создашь видимость сопротивления? Будь осторожен. С ним ваша дебатная травоядная хуйня не прокатит.

– Мы сами разберемся.

– Знаю я, как это происходит у вас. Снимешь штанишки, покажешь заранее смазанную вазелином задницу.

Его коллектив смеется. Прямо над нами камера, а значит, драки не будет. Слишком много свидетелей для избиения, но ровно столько, чтобы вытащить его на спор. А «травоядная хуйня» это будет или батл, разберемся по ходу.

Почувствовав жгучее желание его унизить, я иду в атаку:

– А ты сам готов?

– Сука, родился готовым. Я буду как Мухаммед Али. Порхать, как бабочка, и жалить, как оса. – Он подходит впритык и шепчет на ухо: – Прямо на сцене трахну твою подружку.

Я толкаю его. Толпа заряжается. Он, ухмыляясь, поднимает руки, чтобы все видели, что не собирается драться.

– Ставлю на то, что она тебя пустит на фарш.

– И с чего ты взял?

– Просто все же знают твои слабые места, – начинаю я со лжеца. Берем соперника, делаем из него чучело и бьем аргументацией. Она может не иметь под собой ничего, но все зависит от того, как хорошо ты умеешь врать. Я, кажется, умею. Я врал всю жизнь. Ведь у меня всегда все норм. – Для всех, кто хоть что-то понимает в спорах, ты как прочитанная книга.

– О, да?

– Как будто ты не знал. Не, давай по чесноку. Ты сейчас на полном серьезе говоришь, что ты не в курсе о том, что о тебе говорят?

– Что я красавчик, – усмехается он, но я вижу, вижу, как он… как ты играешь на аудиторию. Я вижу, как дергается твое лицо. Если бы никого тут не было, если бы не было камер, ты бы не говорил со мной. Ты пустил бы в ход кулаки, но сейчас ты в паутине и, кажется, начинаешь понимать, что в этой игре я паучок.

– Ты пытаешься увести разговор? Не, если ты хочешь, я промолчу. Ты намекни. Подергай там глазом. Перни. Сделай что-нибудь, и я сам сменю тему.

– Ты че, сука, в игры играешь. Давай рассказывай, – говорит он.

Опа. Раздражен.

Куда пропала улыбка?

Ждал игру в одну калитку?

Лови пафос для разминки.

– Я вижу по лицам, всем интересно. – Я начинаю работать на публику. – И раз ты дал разрешение, то я скажу. Каждый знает твой минус. Ты психологически нестабильный. Это видно всем, кто в теме. Когда проигрываешь, начинаешь переходить на визг. Как телочка. Твои доводы перестают работать, и все знают, что ты просто начнешь оскорблять. А что будет, если я не буду вестись на это? Если мне пофиг на то, что меня обзываешь?

– Че за фигню ты несешь, чепушня…

– Бинго! Я же говорил, – усмехаюсь я, да и еще два десятка человек. В толпе появляются и Карина, и Джамик. Перехожу в нападение. – Братан, ты такой предсказуемый. Посмотри на себя, бомжара, где твои доводы? Иди оденься как человек. Все бабки мамины тратишь на эту прическу и на сиги? Вынь логику из жопы, засунь в голову и говори со мной как мужик.

– Идем-ка мы пообщаемся на улицу, – предлагает он, оглядываясь. – И я покажу тебе, кто тут мужик.

– «Я покажу тебе, кто тут мужик», – коверкаю я его слова. – Повторяешь за папкой? Так он говорит?

– Пахана моего не трогай.

– А это то, что ты отвечаешь мамочке, когда она берет кастрюлю, чтобы защититься?

– Ну ладно, это не смешно, – влезает Карина, выходя к нам. – Перестаньте.

– Пусть продолжает, – произносит Валера холодно. Но глаза его горят.

– Я бы продолжил, но тебе не понравится без вазелина. Подожди, он у меня где-то был. Лови. – Я сую руку в карман, достаю капли для носа и бросаю ему. Баночка бьется в его грудь и падает. Он со всей дури бьет лекарство ногой. Девочки с визгом отступают.

– Перестань, Даник! – говорит Карина, и я вижу на ее лице удивление. Такое, как будто она меня не узнает. Наверное, после мерзкого батла против Джокера она сама с собой договорилась. Решила, что Даник с разбитым сердцем. Что он просто перегрелся. Он ведь на самом деле не такой. В жизни он хороший парень. А потом – хоп, и я делаю то же самое в коридоре колледжа. Вашего Даника и там и тут показывают. Плохим. А ты думала, что будешь вечно оберегать меня, как мамочка? Нежно мне улыбаться и гладить по головушке, тактично удерживая меня во френд-зоне? А сейчас какой-то не такой я оказался, да? Да нет, любимая. Я всегда был такой. Мне просто нужно было научиться все это куда-то направлять. Как там говорил папаня, раскрой потенциал, внутри тебя есть энергия. Он был во всем прав. Проблема только в том, что внутри меня в последнее время только темная энергия. Даю, что имеется. Я думал, ты поняла это, когда я растоптал твоего любимого.

– Я перестал. Перестал. – Я, ухмыляясь, поднимаю руки вверх. – Больше не буду так делать.

– Ну вот… – выдыхает она.

– «Больше не буду так делать». Видимо, так и говорил твой папочка, когда надоедало бить мамочку? – завершаю я мысль. Панч. Раунд. Шах и мат, Крашеный.

– Сука, убью, – говорит он, выставляя кулаки. Небольшой просчет. Видимо, камера больше не помеха. Я отступаю.

– Попробуй, – влезает Джамик.

– О, и ты тут. До тебя тоже дойдет очередь. – Он подходит к Джамику на расстояние вытянутой руки. – Я думал, ты там на улице защищаешь девочек с полотенцами на голове.

Я знаю, что Вальтер его выводит из себя. И Джамик тоже это знает. Знает и Карина, и наверняка половина зевак. Все это знают, и все же это знание само по себе вещь бесполезная. Джамик его бьет по лицу. Затем еще и еще. Затем их разнимают. Джамик кричит. Вальтер с окровавленным лицом улыбается, поглядывая на камеру. Подбегают дяди и тети. Жертва держится за лицо одной рукой, а другой за друзей, готовится потерять сознание. Джамик пытается завершить начатое, но его хватает охранник. А Вальтера ведут в медчасть.

Любого человека можно заставить танцевать.

Надо только мелодию подобрать.

А что, если это мелодия войны?

Тогда вначале кладбище подбери.

Следующий час