Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
«Я бы оставила ее тебе, но это сарай на колесах. А деньги тебе нужнее».
И что приехали мы сюда не для того, чтобы нависнуть опухолью над этой прекрасной и счастливой молодой семьей с цветочками, звездочками и радионяней, а для того, чтобы, когда мама умрет, отец принял надо мной опекунство. По крайней мере на пару лет, а потом можно будет спихнуть меня в какой-нибудь город подальше, с универом с общагой.
Надя пока не знает, что я балласт, который через несколько месяцев начнет тянуть их на дно, не имея на это никакого желания. Что придется скоро решать, в какой из комнат меня поселить. А еще не знает, в какой именно момент отец нас бросил. Девять лет назад. В такой же, как сейчас. Тогда химиотерапия сработала, а теперь уже нет. Но если я скажу, то, вероятно, испорчу жизнь двух хороших людей и одного плохого отца.
Я смотрю на торт и понимаю, что меня сейчас стошнит. Представляю, как мама радостно принимает торт, вместо того чтобы выбросить его в мусорку. Как жадно ест его, подпитывая раковые клетки сахарком.
Стук в дверь.
– Ой, закрыла, – говорит Надя и уходит, а я вскакиваю со стула и пытаюсь глубоко дышать. Беру черную баночку с капсулами «все плохо» и заглатываю одну. За последнюю неделю я их знатно потратил. Кто ж знал, что дела любовные тоже заставляют расширяться черную дыру внутри меня.
Я открываю окно, держась за подоконник. Дышу. Дверь тоже открывается, в меня приятно ударяет сквозняк.
– Чего закрыла?
– По привычке.
Доносится детский плач. Я успокаиваюсь. Я их понимаю. Понимаю, что в этом доме другая атмосфера. Понимаю, что они отпустили, что отпустила и мама, и я тоже должен отпустить. Не ребенок же. Надо выкинуть и вернуться во-о-он туда, куда я сейчас смотрю из окна этого дворца, в тот бедный район города, в общагу.
Понимаю я все это в тот момент, когда вижу холодильник с двумя десятками фотографий всех этих лет. Вижу счастливые моменты, вижу все то, что было у них, и то, чего он нас лишил. Но все это просто фото, а фото – это воспоминания, а воспоминания – это то, что уже было, то, что уже можно пролистать.
– Думал, о жизни все я знаю.
Но встретил вас и вмиг пропал…
Я читаю стих, написанный на старой салфетке явно из какого-то ресторана или кафешки, тоже среди прочих прикрепленный к холодильнику обилием магнитиков в форме сердечек, и в конце слова:
«Прекрасной Наде, укравшей мое сердце раз и навсегда. 2014».
Навсегда?
Но как же так?
У тебя была семья.
Ненавижу я тебя.
– Даник? – спрашивает отец, выходя из спальни.
– Из какого дерева была моя кроватка?
– Дерева? Я… я не…
Я ухожу.
Тук-тук-тук, в этот раз не разжался кулачок.
И уносит червяка дождевой поток.
* * *
Почти дойдя до колледжа, я вновь смотрю на непрослушанные отцовские аудиосообщения. Они висят у меня на экране телефона все четыре дня после того праздника. Раз мама для него – это «твоя мать», то Слава для меня должен быть «твоим сыном», а не моим братом.
Сегодня обществознание, а значит, я с отцом увижусь в любом случае, уже нельзя тянуть. Поэтому включаю сообщения одно за другим.
«Даник, надеюсь, что мы не сделали ничего… не сказали тебе ничего такого. Я понимаю, что тебе нелегко. Поэтому не буду приставать к тебе с этим. Просто имей в виду, что мы с Надей всегда тебе рады в нашем доме. Если захочешь о чем-то поговорить, дай знать».
Включаю второе, пришедшее на следующий день:
«Даник, ты не пришел на тренировку. Опять. Просто на всякий случай: на следующей неделе у нас выезд в Кинешму. Может, ты не хочешь туда возвращаться и из-за этого не пришел. Не знаю. Но это ничего. Не хочешь – можно не ехать, но тренировки лучше не пропускать. Я бы взял Джамика, но его нет уже четыре дня. Телефон его выключен. Если узнаешь что-нибудь, дай знать. Я волнуюсь».
Включаю третье, пришедшее вчера:
«И снова я. Хотел узнать у Рябцевой, как твои дела, раз ты не отвечаешь. Сказала, что вы не общаетесь с того разговора. Эм-м-м… я… ты знаешь, я не пытаюсь тебе навязать все это отцовство, но, если что, имей просто в виду, что со мной можно поговорить и о девочках тоже. Господи, как неудобно. В общем, хочу, чтоб ты знал, в твоем возрасте, в таких делах… сердечных, в моменте может казаться, что весь мир против тебя, что без этого человека невозможно жить, и это нормально. Это обычная, я бы сказал, здоровая реакция влюбленного человека. Так что с тобой все нормально, и ты должен пройти через эту стадию. В жизни такое еще случится. И не раз. Девушки будут тебе отказывать. Но есть и обратная сторона: в тебя тоже будут влюбляться, и ты тоже будешь разбивать их сердца, потому что будешь влюбляться в других, встречаться и расставаться, пока не найдешь ту самую. Сейчас, вполне возможно, кажется, что Рябцева и есть та самая, но даже статистика показывает, что любовь до гроба со школьной скамьи – это ситуация одна на тысячу. Постскриптум: как ритор ритору, могу скинуть ссылку на исследования для подробного изучения. Может, пригодится в батлах. Шучу. Просто напиши мне, как у тебя дела».
Подношу телефон ко рту, обдумываю ответ, затем останавливаюсь. Обдумываю еще раз, нажимаю на запись:
– Привет. Все нормально. – Не нормально. Перед глазами мелькают все эти восемь ненавистных строчек, висящих на их холодильнике. Висящих в памяти мамы всю жизнь. – Привет, пап… – Какой еще «пап». Пугает, что я произнес это так естественно, как будто говорил всю жизнь. – Привет. Просто перегорел немного. Из-за… Карины. Из-за дебатов. – Отправляю. Записываю дальше: – Мама не ест. Не знаю. Может, ты с ней поговоришь. Она похудела. Почти не пьет лекарства, слушает это радио… она… – Тот самый ком в горле. Удаляю. – У Джамика отключен телефон. Вчера был у него на работе. Закрыты. Там рядом живут таджики – их работники. Нашел одного из них. Говорит, на время закрылись, потому что у его дяди «какая-то суета в полиции». Ты, наверно,
