Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Я пытаюсь посмотреть вниз, на грудь, и не вижу ничего, кроме свисающих наушников и красного пульсирующего огонька, сообщающего о низком уровне заряда.

– Ге?

– Это? – Я снимаю наушники, передаю ему. – А ты сможешь?..

Он, держась одной рукой, легко забирает их другой, разглядывает, находит опять красную точку, потеряв терпение, отпускает бортик и теперь, слегка балансируя попкой в усыпанных ягодами подгузниках, стоит.

– Я же говорила тебе… – шепчет кто-то сбоку. Мы со Славой вместе поворачиваемся и видим у двери Надю и отца.

– Он уже стоит, – удивляюсь я, хотя откуда мне знать, что делают дети в год.

– Стоит, – повторяет удивленно отец.

В этот момент Слава плюхается на кроватку, продолжая держать наушники.

– Габа, – комментирует он свое падение. – Габа?

– Да, габ-габ, – кивает его мать.

Отбросив наушники, он на четвереньках упирается лбом об стенку кроватки и, просунув ко мне руку еще раз, теперь не спрашивает, а говорит:

– Ге.

Я больше не нахожу на себе ничего, что бы представляло для него интерес

– Он, кажется, хочет дотронуться, – подсказывает Надя.

– До чего?

– До тебя.

Я озадаченно подаюсь вперед, и Слава действительно касается щеки, потом носа.

– Господи, Дима, он его трогает, – почти визжит Надя. Отец молча наблюдает.

Слава теперь плюхается лицом и, выразив неопределенным звуком свое несогласие с гравитационными законами, теперь уже замотивированно поднимается на ножки и продолжает трогать мое лицо, пока не хватается за ноздри. Мы смотрим друг другу в глаза, и он, усмехнувшись и взвизгнув, дергает меня за нос.

Надя смеется, смешно и мне, хоть и малость больно. Отец, поджав губы, смотрит на нас. В отличие от Карины, свою слезу он не смахивает, не прячет. Надя, будто все понимая, вытягивает мягкую улыбку, обхватывает его руку своими и приобнимает. Будто мы все вместе только что прошли какой-то очень важный экзамен.

– Все хорошо, Дима.

Он только и может что кивать. Я неловко отворачиваюсь, а удивленный Слава теперь не сводит взгляда с родителей, будто понимает, что тут происходит что-то более сложное.

Что-то более сложное приводит к кому в горле. Настоящему. С которым я живу всю жизнь. Разница лишь в том, что этот ком от радости.

– Все хорошо. – Теперь она обращается к сыну.

– Надь, подскажешь с туалетом? – звучит из-за стены. – Галя хочет.

– Иду.

Надя уходит, а отец садится рядом с нами. Слава теперь берет его за нос и, азартно улыбнувшись, как маленький орк, тоже дергает.

– Ай. Не делай так.

– Ге.

– Никаких тогда тебе мультиков.

– Ге!

Брат начинает играть с его пальцами.

– Он робкий и немного пугливый. Не знаю, с чем связано, – говорит отец. – То, что он подпустил к себе чужого… – он осекается, – прости. Нового человека, тем более взрослого, это прям чудо какое-то.

– Да ладно.

– Я серьезно. Не преувеличиваю. Еще ни разу такого не было. Так что… буду думать, что он тебя узнал, – улыбается отец, вытирает влажный нос. – Ладно, провожу гостей, потом попьем спокойно чай.

Он уходит, а я сижу с мелким еще пару минут. Отец вместе с гостями выходит на улицу. Слава начинает капризничать, и Надя забрасывает к нему охапку самых разных игрушек. Подзывает меня, и мы идем на кухню.

Сажусь за стол. Она отрезает мне кусок торта, ставит тарелку рядом, вижу краем глаза, что она вроде поворачивается ко мне, но затем сразу отворачивается. Вдруг садится рядом, берется обеими руками за мою и говорит:

– Даник, я просто хочу сказать, что для нас очень ценно, что ты пришел. И, знаешь, совсем по-разному. Диме по-своему, это только между вами. А мне как человеку, который… принес вам столько боли. Тебе не обязательно в это верить, но я много лет проклинала себя за это. И уходила от него… – Она усмехается, но по лицу текут слезы. Закрывает лицо рукой, прямо как он, затем показывает два пальца и выдавливает из себя: – Два раза уходила. Не из-за него, а потому что просто представляла, каково Лене сейчас и тебе… – Она кивает сама себе. Она знает ее имя, а он, кажется, ни разу так и не произнес имя «твоей матери». – Все заходило так далеко, что даже были мысли. Ну… ты понимаешь. – Не знаю, что она имеет в виду: то, что я должен понять, что речь о желании покинуть мир, или то, что именно я должен ее понять, ведь мы оба в какой-то момент думали об одном и том же. – У меня ушло много лет и сил, чтобы принять это. И я приняла. Просто хочу, чтобы ты знал, что я не простила себя и никогда не прощу, и тем более когда у нас родился Слава… сама мысль о том, что Дима бы ушел… – Она мотает головой. – Это бы меня убило. Я не представляю, через что вы прошли с мамой. Вы имеете полное право меня не прощать…

Я не знаю, что на это ответить. Я бы мог сказать, что прощаю, но не имею права. Не имею права вычеркивать все эти годы и все то, через что мы с мамой прошли, да и вообще, кто я такой, чтобы ее прощать. Эти слова должны быть адресованы маме. А я просто я. Случайная жертва. Меня поймала шальная пуля, как иногда поет себе под нос дядя Кеша. Я был ребенком и просто хотел смотреть мультики каждый день и есть хлопья. И будто не понял, что он ушел. Не знаю, был ли какой-то конкретный момент в моей жизни, когда я это осознал. Что у меня нет отца. Наверное, нет. Он просто пропал, а я ждал и думал, что он просто долго-долго делает свою важную работу. Шли годы, и только к десяти, наверное, я понял окончательно. Он больше не придет.

В каком-то смысле я был прав.

Вижу в углу стола контейнер с нарисованными мультяшными червячками. Я хотел стихи Чуковского, а получил про это:

Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

Тук-тук. Это червячок. Я совсем-совсем промок.

Надя открывает контейнер и кладет в него кусочек торта.

– Для мамы, – говорит она.

Надя действительно никогда не поймет, через что мы прошли. И, судя по ее словам, судя по лицу, она не знает. Отец не сказал ей, что прямо сейчас мы с мамой проходим через неоперабельный рак.

И что через несколько месяцев она умрет.

И что не съест она этот гребаный торт, потому что углеводы подпитывают раковые клетки, а еще потому, что последнюю неделю она голодает и собирается голодать дальше,