Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова
А главное… Как это будет? Что чувствуешь в первый раз?
Катя выпрямилась на стуле, как на экзамене.
«Кем я буду завтра? – подумала она с тоской. – Самой собой или кем-то другим? Что изменится во мне? И как мы проснемся вместе утром? Что скажем, увидев друг друга голыми и помятыми со сна? Будем ли говорить друг другу «ты»? Как бы ни было завтра, хорошо или плохо, а только вернуться в сегодня будет уже нельзя. Я стану другой, и между нами станет все иначе. Все изменится, и в то же время все останется как было. Так же завтра надо будет идти в институт, потом к Верочке на помощь. Поймет ли она, что я другая? Это даже страшнее, чем переехать в другой город. В путешествие берешь с собой себя, а тут наоборот. Страшно, но это жизнь. Пора взрослеть».
За окном темнело. Катя сидела неподвижно. Кажется, впервые в жизни она услышала, как тикают часы на комоде. Секунда за секундой падали в прошлое, в тишину, которая никак не прерывалась.
«Он не придет, – поняла Катя, – арестован. Столько времени мы были женаты, а не хватило одних суток».
С этой мыслью она вскочила и заходила по комнате. Но как быстро не бегай, а из настоящего не выбежишь, в позавчера не вернешься.
Как же права была Тата, когда учила ее: «Хочешь сделать доброе дело, делай сразу!»
Зачем только она позволила ему уйти, когда они уже решили быть вместе?
Надев плащ, Катя заглянула в кухню. Там по счастью крутилась возле плиты Лидия Ильинична, и Катя попросила ее, если придет муж, то провести его в комнату, а сама побежала к телефонной будке.
Соседка вполне любезно сообщила, что Александр Николаевич еще не приходил со службы. В голосе ее Катя не услышала волнения и беспокойства, но это ничего не значило.
На всякий случай она набрала служебный номер Стенбока, там никто не ответил.
Послушав длинные гудки дольше, намного дольше, чем Александру Николаевичу требовалось времени протянуть руку и снять трубку своего прямого телефона, Катя вышла на улицу. Надо бы домой, проверить, вдруг они просто разминулись, но тут подошел трамвай, и Катя, не раздумывая, вскочила в него и поехала в академию.
Прежняя работа встретила ее необычным оживлением. Тут всегда кипела жизнь, даже в самые глухие ночные часы, но сегодня было что-то особенное. Курсанты ставили большую палатку перед приемным отделением, один юноша разматывал катушку электрического провода, Татьяна Павловна выбежала из дверей с пакетами стерильного белья, отдала их Любочке, которая, видно, была главной по палатке, и с несвойственной ей стремительностью вернулась в приемное отделение.
«Опять учения?» – подумала Катя и осторожно, чтобы не мешать, по стеночке вошла в приемный покой. Там она сразу увидела Стенбока. Он раздавал инструкции взводу курсантов.
Катя тихо остановилась у стены, чтобы не мешать.
Мимо прошли сестры приемного отделения с ворохом брезентовых носилок. Из их разговора Катя поняла, что на какой-то стройке произошла крупная авария и ожидается массовое поступление пациентов.
С улицы появился Константин Георгиевич, новый и чужой в гражданской одежде.
Они со Стенбоком обменялись рукопожатиями.
– Я буду на сортировке, – сказал Воинов.
Александр Николаевич коротко кивнул.
Дальше стоять истуканом было очень глупо, и Катя подошла к ним.
– О, моя любимая сестра, – Константин Георгиевич улыбнулся и по-старомодному приложился к ручке, – неужели вы прибыли нам на помощь?
– Да, конечно, – сказала Катя, расцветая от радости, что она нужна, – я тогда пойду к Элеоноре Сергеевне?
– Элеонора Сергеевна дома, с дочкой. Сейчас всем распоряжается Татьяна Павловна, – сказал Стенбок.
– Тогда к ней пойду, – Катя повернулась к лестнице, ведущей в оперблок, – надеюсь, она найдет мне применение, а нет, так приготовлю для всех горячего чаю. Тоже важно.
Александр Николаевич взял ее под руку и сказал, что немного ее проводит.
Они поднялись на один пролет. Дверь приемного отделения захлопнулась, и они остались на лестнице совсем одни. Тусклая лампочка на потолке не могла рассеять наползающий с улицы сумрак. Наверху гулко хлопнула дверь грузового лифта, и снова стало тихо.
– Верите ли, Катя, я уже переступил порог своего кабинета, чтобы идти к вам, – Александр Николаевич взял ее за руку, – а тут такое известие…
– Я так и подумала.
– Я не мог позволить себе ни секунды промедления, но обязательно нашел бы способ известить вас, почему задерживаюсь.
– А не нашли бы, так ничего страшного. – Катя, расхрабрившись, провела ладонью по его щеке. Под пальцами уже чувствовалась пробивающаяся щетина. – Ну что, по рабочим местам?
– Да, душа моя.
* * *
Зная, что ничем не поможет по-настоящему, Мура все же прибежала на работу вместе с Константином Георгиевичем.
Стенбок посадил ее записывать пострадавших и заводить на них истории болезни, и Мура, кажется, справилась с задачей вполне успешно, как минимум никого не перепутала.
Ждали большого потока раненых, но привезли всего двенадцать человек. Как оказалось, начальники стройки со страху преувеличили масштабы аварии, а некоторые легко пострадавшие получили первую помощь на месте и отказались ехать в больницу.
Однако все поступившие были тяжелые, им требовались операции, троим пришлось делать переливание крови, троим нужна была ампутация конечности, и следовало их к этому психологически подготовить.
Записав всех надлежащим образом, Мура тормошила начальника службы переливания крови, вызывала из дому психиатров, которые никак не могли понять, что от них требуется, если среди пострадавших и медицинского персонала не обнаружено психически больных. Пусть хирурги сами беседуют со своими больными и объясняют им необходимость калечащей операции, их этому учили. Мура соглашалась, что учили-то учили, но времени работать с каждым больным категорически не хватает, поэтому одна надежда на товарищей психиатров, которые если умеют шизофреника уговорить принимать таблетки, то уж нормального человека утешить им пара пустяков.
Заметив, как ловко Мура управляется с телефоном, Константин Георгиевич попросил ее вызвать кого-нибудь из хирургов для переливания крови. Первым в телефонной книге ей попался номер Бесенкова, она набрала, ни на что особенно не надеясь, и буквально остолбенела, услышав в ответ короткое «сейчас буду».
Бесенков действительно явился минут через пятнадцать, непривычно растрепанный и в старомодной бархатной курточке. Ореол собственного величия он оставил дома. Коротко доложился Воинову и без проволочек отправился проводить переливание крови.
«Как хорошо все-таки, когда у людей общее хорошее дело, – улыбнулась Мура, глядя ему
