Музейная крыса - Игорь Гельбах

– Представь себе, – обратился ко мне Андрей, – он был жулик и, оказавшись на каторге, начал писать картины-обманки. Как же отнестись к тому, о чем он рассказывает? Что это – фантазии? Ложь в чистом виде? Или, может, плод размышлений о своей судьбе?

– Скорее все вместе, все, о чем ты говоришь, – ответил я. – Здесь важно, что ты в нем ищешь. И что тебе нужно, не так ли?

– Не знаю, возможно, действительно все вместе, – согласился он, – но, в сущности, все, что я ищу, это место, где я мог бы свободно дышать. Ты только подумай, Nicolas, в мое распоряжение попал новый континент с его пейзажами, историей, людьми и даже искусством. Тут очень много свободы, ею только надо правильно распорядиться. А по поводу всяких картин-обманок рекомендую тебе, когда вернешься в Питер, сходи в Русский музей. Там есть «обманки» Федора Толстого. Замечательно искусные работы, кстати, в отличие от этих каторжных поделок.

Именно там, в Аделаиде, мы говорили о его планах, его видении будущего. Более иных занимала меня сложившаяся к тому времени у Андрея идея завоевания Австралии через пересмотр и реинтерпретацию живописи и графики колониального периода; то была, как мне представлялось, никому не нужная авантюра, почти безумная, но, как я уже говорил, Андрей умел увлечься одной идеей или химерой надолго и всерьез.

– Ну и как это понимать? – спросил я у него, – как проявление твоей «всемирной отзывчивости»? Или ты хочешь создать новую мифологию? И утвердить себя на этой сцене? Или это будет попытка постколониального, постмодернисткого переосмысления?

Однако никакого окончательного ответа на свои вопросы я от него не получил.

Запомнился мне лишь голубой с зеленым, горький и печальный запах листвы эвкалиптов, их оголенные стволы и ветви, белые с красным мясом наростов, гладкие, словно обглоданные кости.

7

Накануне моего отъезда домой мы съездили в Балларат, расположенный в сотне с небольшим километров от Мельбурна.

Вырос Балларат во времена «золотой лихорадки», основан был на «старом золоте», и центр его застроен характерными для викторианской эпохи массивными и помпезными строениями. Широкие улицы, памятник королеве Виктории, навесы над тротуарами и щедрая тень деревьев, здания банков, городского театра, гостиниц, монастырей и школ – все говорит о неспешной основательности жизни, укоренившейся на невысоких холмах.

Побывали мы и на расположенном в нескольких километрах от центра города холме Соверен Хилл, Золотом холме, под которым течет река с золотоносным песком и тянутся штреки шахт, где в старые времена шахтеры разрабатывали золотые жилы кайлом и лопатой.

У подножья холма в указанное на рекламных проспектах время «оживает» поселок золотоискателей, и туристы словно переносятся в старую австралийскую жизнь: работают бары, пивные и рестораны, персонал которых одет по моде ушедших времен, проезжают по узким улочкам почтовые экипажи, время от времени гудит в рожок запряженный битюгами выезд пожарной команды, а на стенах домов, стоящих на кривой, немощеной, ползущей на холм улице, можно прочесть объявления, предлагающие награды за поимку преступников, беглых каторжников и конокрадов.

Побывав в шахте, промыв тазик песка и выпив по кружке эля, мы с Андреем отправились в центр Балларата, в самую что ни на есть провинциальную картинную галерею. Там, помимо всего остального, я увидел еще одну из нескольких известных акварельных «обманок», выполненных все тем же Костантини. Элементы изображения, составляющие эту «обманку», связаны, по-видимому, с перипетиями судьбы Костантини, размышления о которой овладевали беднягой время от времени. Конверт с сургучной печатью, адресованный художнику, открытка с астрологическим знаком, под которым он был рожден, открытки с итальянским пейзажем и парой карикатур. На изображенной с абсолютной правдоподобностью банкноте «Юнион банк» стоят подписи двух официальных лиц. «За все уплачено сполна», – это горькое признание содержится в записке на прямоугольном листке бумаги, соседствующей с двумя пятифунтовыми банкнотами. Записка – такое же творение кисти Костантини, как и две пятифунтовые банкноты.

Глава тридцать третья. Химеры

1

Уже на обратном пути из Сиднея в Сингапур, да и позже, вернувшись в Питер, вспоминал я слова Андрея и собственные оценки – все было верно, я ни в чем не ошибся: достаточно было оглянуться вокруг, чтобы понять, насколько явственно присутствовал в нашей жизни элемент химерический и до чего ярко проступал он порой в самой ее основе. О том, что, собственно, химеры и составляли суть нашей жизни, не стоило, казалось бы, и говорить, но подошло время, когда сотканная из них ткань внезапно истончилась до предела и стала ветхой, обнаружились прорехи, куски распозлись, и в ней зияли дыры. Шли времена низвержения одних идолов и возвышения иных. Идолопоклонство, шаманизм и варварство никуда не исчезли и вряд ли могли исчезнуть. Все это так или иначе касалось и меня, и моих близких, что же до остальных окружавших меня людей, лишь Лец-Орлецов, пожалуй, оказался одним из немногих отрешенных от всяческих химер персонажей; более того, он вполне сознательно вышел или сумел выйти из-под их поглощающей человеческие жизни тени.

Вернувшись в Санкт-Петербург после побега в Норвегию, работы на рыболовецкой шхуне и долгих лет, проведенных сначала на Гоа, а затем в Гамбурге, где он жил под чужой немецкой фамилией, торговал русскими иконами и стал почти буддистом, Лец-Орлецов задумал открыть салон-галерею, торгующую иконами, живописью, скульптурой и, возможно, антиквариатом, ибо времена, когда вся страна была «живым трупом», казалось, миновали и вернулся он в во многом прежний мир, но с возникшими в нем иными, новыми измерениями. И вот в этот-то измененный мир Лец-Орлецов вернулся практически из небытия, но с чистым российским паспортом, что свидетельствовало о полностью урегулированных отношениях с властями и наводило как минимум на мысли о реинкарнации.

Часть икон его, несколько полотен и антиквариат сохранила, как выяснилось, Агата, рассказавшая мне о существовании в квартире на Большой Конюшенной тайника, сооруженного при соединении двух квартир еще в эпоху Старокопытина, который по просьбе А.А. Стэна сумел получить разрешение на объединение квартир в Петросовете.

Я обо всем этом понятия не имел.

– Но ты никогда не рассказывала мне об этом, – сказал я Агате.

Думаю, она уловила упрек в моих словах, поэтому быстро ответила:

– Я не могла рассказать тебе об этом, я обещала молчать.

– Кому? – спросил я, ожидая услышать имя Лец-Орлецова.

– Леокадии, – сказала Агата. – Я дала ей слово.

– Но ее уже нет на свете, – сказал я.

– Перед смертью она просила меня сохранить все это, – сообщила Агата.

– А что бы стало, если бы Лец-Орлецов не вернулся? – спросил я.

– Некоторые люди не исчезают, они обязательно возвращаются. Таким был Анри, он исчезал и возвращался, – объяснила Агата и добавила: – Ну а если бы Сергей все-таки не вернулся, я