Странные звери Китая - Янь Гэ
Я позвонила своему профессору и спросила, не найдется ли у него каких-нибудь историй.
— Вы ведь знаете эти легенды? Они были у нас в программе, я помню.
Он сказал:
— Да, эти звери очень странные и опасные, мы их и сейчас изучаем. Хотя никто не может сказать наверняка, существуют ли они на самом деле.
— Но эта фотография в утренней газете…
— Где не видно даже запястий, не говоря уже о когтях! Эта фотография ничего не доказывает.
Я не выдержала и огрызнулась:
— Вы стареете! В былые времена вы не успокоились бы, пока его не выследили бы.
— Вот именно! Это ты меня состарила!
Я угрюмо повесила трубку.
Надо сказать, кое-кому было еще похуже, чем мне. Чарли де-факто переквалифицировался в частного сыщика и вплотную занялся розысками Ли Чунь. Ему то и дело звонили и докладывали о пожилых женщинах, которых видели на вокзале, у реки Цзиньсю, в торговом центре «Небесный рай», даже в муниципальной средней школе № 2. Чарли сновал туда-сюда, как волчок, но всякий раз оказывалось, что произошла ошибка.
— Надеюсь, мне скоро удастся вернуть ее в лоно семьи, — сказал он мне по телефону. — Устал я от этой свистопляски.
— Почему бы просто не сменить номер телефона? — рассмеялась я.
Как только эти слова сорвались у меня с языка, я поняла, что их не следовало говорить.
Чарли хмыкнул:
— Мы с тобой дружим уже больше десяти лет, и с каждым днем ты становишься все наивнее.
Около минуты мы оба молчали. У каждого есть свои больные места, которые лучше не задевать.
Я подумала — Чарли ведь даже не обязательно менять номер. Один звонок его приятелям в газете, и недоразумению конец. Но он, конечно, никогда бы этого не сделал. Он был твердо намерен найти эту незнакомую женщину и вернуть ее домой.
— Слишком уж ты добрый, Чарли, — произнесла я наконец.
Он усмехнулся и разъединился.
Не знаю, с каких пор люди перестали прощаться. Лишь бы сократить счета за телефон.
В ту ночь мне приснился радостный зверь. Стоял и улыбался мне — маленький, совсем как человеческий ребенок. Его огромные глаза пристально смотрели прямо на меня, и он не говорил ни слова — только лицо у него вдруг так страшно исказилось, что я вскрикнула от ужаса и открыла глаза.
* * *
Всю оставшуюся ночь я спала скверно и утром проснулась необычайно рано. Отправившись на поиски завтрака, я повстречала одну из легендарных торговок птицами: женщину средних лет с землистой кожей и тусклыми волосами. Она грызла палочку из жареного теста. Тихонько, украдкой подошла ко мне и шепнула:
— Птичку не желаете?
Я взглянула на нее, что-то щелкнуло у меня в мозгу, и я кивнула:
— Да.
Женщина повела меня смотреть своих птиц. Мне невольно вспомнилось, что еще каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад птиц в Юнъане было видимо-невидимо: дрозды, сороки, вороны, журавли, дикие гуси, воробьи — кого тут только не было, и перелетные, и зимующие, и все вокруг звенело от их щебета. А потом по какой-то загадочной причине их стали истреблять.
Сначала ученые наводнили все газеты статьями, где утверждалось, что птицы распространяют всевозможные смертельные болезни, вызывают шумовое загрязнение и сокращают запасы продовольствия. Затем подключилась местная администрация, и началась кампания по уничтожению птиц любыми средствами: в них стреляли, ловили сетями, жгли огнем, засыпали землей, разоряли гнезда, били яйца. Чемпионов по истреблению птиц превозносили, а вожди говорили речи с таким серьезным видом, что всем было ясно: дело нешуточное.
С тех пор птицы исчезли из Юнъаня, во всяком случае, их не было нигде видно. Если какие-то из них и выжили, то не осмеливались показываться людям на глаза. Время от времени в городе появлялись деревенские торговцы птицами, и власти обходились с ними как с опасными преступниками, вроде распространителей порнографии. Торговцы подходили и спрашивали: «Эй, птичку не желаете?» Или иногда еще: «Не интересуетесь фильмами о природе?»
Может быть, это звучит смешно, но, как я уже сказала, местные власти относились к этому весьма серьезно и одну за другой рассылали бумаги с множеством ярко-красных официальных печатей. Смеяться над этим никто не осмеливался. Даже когда глава кампании скончался, те, что пришли ему на смену, свято чтили его память и не прекращали арестов.
Вот почему, когда эта женщина протянула мне птицу, я даже не взглянула, что это за вид. Она сказала — тридцать юаней, и я заплатила. А потом спросила:
— Что это за птица, тетушка?
— Хорошая птица, — ответила она.
Птица была серенькая, с красным клювом и не по-птичьи молчаливая — только иногда вдруг начинала кричать, крутить головой и прыгать по клетке. Я назвала ее Малышка Грей.
У моего профессора инстинкты были как у охотничьей собаки. Он тут же позвонил мне и после недолгого предисловия заметил:
— Так ты, значит, птичку завела…
Я сказала — да, и он начал разглагольствовать о том, что меня непременно разоблачат и оштрафуют на огромную сумму. Затем сказал:
— Заходи через пару дней, у меня есть хороший корм для птиц.
Потом спросил еще, добилась ли я каких-то успехов в поисках радостного зверя.
Я ответила:
— Нет.
— А я нашел ниточку, — поведал он. — Если хочешь, поедем завтра в дом престарелых, где жил бывший мэр.
Я усмехнулась:
— Ага, значит, вы опять помолодели.
Он рассмеялся ледяным смехом.
— Встретимся завтра в девять тридцать, где обычно.
* * *
Я прождала полчаса, но он так и не пришел. Наконец появился какой-то молодой человек студенческого вида.
— Меня послал профессор, — сказал он. — А сам профессор занят.
Паренек был в клетчатой рубашке, на вид совсем молодой, ясноглазый. Покраснев, он добавил:
— Я читал ваши романы.
Я попрощалась с ним, села в автобус № 378 и поехала в дом престарелых на Мужэньшань. Когда автобус катил по магистрали мимо аэропорта, я слышала вдалеке рев приземляющихся и взлетающих самолетов. Сейчас они взмоют в небеса, как фениксы, и умчатся в дальние края.
Местечко оказалось красивое: ряд серо-белых домов, дворик, засаженный камфарными деревьями, березами и эвкалиптами, цветочные клумбы у входа. Был сезон гардении, и аромат легких белоснежных цветов плыл по саду.
Младший медбрат с номером семьдесят три на груди привел меня в бывшую комнату бывшего
