Музейная крыса - Игорь Гельбах

Все, что случилось с Крейслером, было какой-то связанной с Лец-Орлецовым «большой подставой», объяснял Борис, – давно задуманной, еще до того, как Лец-Орлецова взяли во второй раз.

– Они его прижали, он сдал меня, и его отпустили, – сказал Крейслер.

– Отпустили? На них это не похоже, – засомневался я.

– Так ведь им свои люди за кордоном всегда нужны были, и тогда, и сейчас, – усмехнулся Крейслер.

– Ну а переводчица ван ден Бринка и ее брат, они где? – спросил я.

– Давно уже в Штатах, смылись, – ответил Крейслер. – До них дойдет еще очередь. Но сперва мне надо с Хендриком пообщаться, – сказал он, имея в виду ван ден Бринка.

Естественно, думал я позже, Крейслер озлоблен и ревниво относится к тем, кто, по его мнению, преуспел за те годы, что он провел в лагере. Теперь, после освобождения, он полагал, что не только Лец-Орлецов был причиной его посадки, но, возможно, и Дитер.

– Думаю, что и родственник твой тут руку приложил, – сказал Крейслер.

– Ну а Дитер-то здесь при чем? – спросил я.

– Так ведь он тоже немец, – ответил Борис.

Логику в его ответе отыскать было трудно. Правда, допускал он и то, что Дитера могли использовать втемную.

Поговорили мы и о других знакомых. Я рассказал Крейслеру о визите Казеева на Большую Конюшенную и добавил, что органы, наверное, искали подлинник Бакхёйзена, тот, с которого сделана была изъятая у Крейслера копия.

– А это не копия была, – сказал Крейслер, – контора меня грабанула. Взяли подлинник, а объявили его копией.

– Уверен? – спросил я.

– Я купил этот пейзаж у той же старухи, что продала Лец-Орлецову ван Гойена. А у нее копий вообще не было, генерал привез домой только подлинники, – сказал Крейслер. – Ну вот ван Гойена пейзаж, в нем же никто не сомневался. А где он, кстати, не знаешь? Где вообще могут быть вещи Лец-Орлецова?

– Не знаю, – ответил я. – Он исчез, а вместе с ним и все его вещи.

– А у Агаты есть что-нибудь на продажу? – переспросил он.

– Да нет, все вывезли в Германию, – повторил я.

Это была моя последняя встреча с ним.

Вскоре он женился на иностранке, выехал к ней, куда-то в Голландию, и поселился в небольшом городке, недалеко от того места, где жил его брат. Там Крейслер и погиб. Тело его вытащили из петли в гараже. Официальная версия гласила, что он покончил с собой. Были, однако, и те, которые утверждали, что Крейслер остался в живых, так как гроб, который прибыл из Голландии в Питер, никак не мог вместить тело крупного мужчины. О причинах смерти его ходило множество слухов; ходили слухи и о том, что Крейслер был замешан в грабежах и последующей перепродаже награбленных у коллекционеров вещей – часть этих вещей всплыла впоследствии на зарубежных аукционах.

Позднее люди сведущие рассказывали мне, что поначалу, после возвращения в Питер, он вместе с обретенными на зоне товарищами начал заниматься поисками и закупками хороших профессиональных копий. Подлинников у него не было – цены на них резко возросли в те времена. Крейслер же, как видно, полагал, что сможет составить какой-то первоначальный капитал, спекулируя копиями и выдавая их, где возможно, за подлинники. Похоже было, что он никак не мог забыть о купленных им работах Кандинского. Скупка копий и работ художников второго и третьего круга помогла ему вернуться в узкое сообщество владельцев и коллекционеров картин, графики, скульптур и антиквариата и собрать достаточно информации с тем, чтобы спланировать последующие операции, в ходе которых ограблены были несколько знакомых ему по старым временам коллекционеров. Грабители действовали в масках. Одного из коллекционеров пытали, другой остался калекой. Первый утверждал позднее, что опознал Крейслера по голосу.

Затем он уехал в Голландию, где и погиб. В конце концов, возобладало мнение, что Крейслер был убит подельниками по ограблениям. Однажды я вспомнил его относившийся к Агате вопрос, и мне на минуту стало не по себе. Ведь сказав, что все увезли в Германию, я тем самым, возможно, спас ей жизнь. Ничего другого, впрочем, я сказать не мог, к тому же всем было известно, что я не раз бывал у Норы, так что звучало это достаточно правдоподобно.

В публикациях бульварной прессы, посвященных смерти Крейслера, упоминались и подделки Кандинского, проданные Крейслером известному коллекционеру из Бремена. Кто-то утверждал, что это те самые работы, что Крейслер показывал когда-то Андрею. Упоминалось также, что подлинным автором этих работ был, скорее всего, Андрей Стэн. Приписывались Андрею и работы, выставлявшиеся когда-то в Мюнхене, автором которых указан был бежавший из ГДР художник, находившийся на лечении в одной из швейцарских психиатрических клиник. Эта легенда, усиленная впечатлением от ряда работ, экспонировавшихся на первой же выставке художника-беглеца, оказалась вполне приемлемой и долгоживущей. Работы эти включали и написанное темперой полотно с заимствованным у Беклина изображением «острова мертвых» под флагштоком с государственным флагом ГДР с циркулем и молотом. Там же выставлялась и выполненная темперой работа «Пролетарий над гнездом кукушки», на которой был изображен брутально-мускулистый работяга с безучастным лицом, в сером фартуке и со стальным молотом, занесенным над гнездом с птенцами кукушки. Особый интерес вызвала и картина «Дзержинский на допросе у Дзержинского», где Дзержинский с маузером в руке допрашивал другого Дзержинского, сидящего на стуле под портретом Дзержинского. Автопортрет самого сбежавшего из ГДР художника с торчащей в ухе ножкой циркуля наличествовал, как это было указано в каталоге выставки, в его экспонировавшейся на той же выставке живописной реплике на «Прогулку заключенных» ван Гога. Остальные полотна являли собой томительные и патологично-гротескные по характеру вариации на классические темы социалистического реализма: «мир хижинам, война дворцам», «победа рабочего класса неизбежна» и «если враг не сдается, его уничтожают».

Сразу же оговорюсь, что я никогда не слышал от Андрея ни слова об этих работах, которые, уверен, не имеют к нему никакого отношения. Работы эти, известные мне по репродукциям, навевали на меня такое же ощущение тоски и обреченности, какое я испытывал при прослушивании монументальных опусов Шостаковича, музыке которого я всегда предпочитал сочинения Прокофьева. Ходили еще и слухи о том, что отъезд Андрея из Парижа в Австралию был связан с появлением Крейслера в Голландии и вопросом о происхождении подделок Кандинского.

Все эти суждения и слухи приходилось мне слышать не раз. Могу только сказать, что, по-видимому, потребность во лжи или создании увлекательных историй просто неискоренима и свойственна определенным людям. Мотивация при этом может быть самой различной, но все проявления этой потребности объединены одним общим свойством: полным отсутствием либо крайним убожеством доказательной базы. Не являются исключением и всевозможные измышления о тех или иных финансовых и прочих связях между Андреем и Крейслером. Никогда, ни при каких обстоятельствах