Музейная крыса - Игорь Гельбах

Покойный ресторатор перебрался в Австралию из Сайгона вскоре после сражения у Дьен Бьен Фу в 1954 году. Прибыл он в Мельбурн вместе со своей вьетнамской подругой Куен, но практически без денег, отчего начинал свою карьеру ресторатора с того, что работал поваром на кухне французско-китайского ресторана «Дао» в Карлтоне, поблизости от Мельбурнского университета, куда его привел китаец из Манилы, прибывший в Австралию на том же теплоходе.

Через несколько лет после приезда дядюшка накопил достаточно денег для получения кредита в банке на покупку своего первого дома. Не оставлял он и усилий, направленных на развитие своих деловых начинаний, увенчанных открытием «Клозери де Ментон».

До этого он в течение двух десятилетий открывал и закрывал маленькие ресторанчики, покупал и продавал недвижимость, прогорал и поднимался вновь с тем, чтобы в конце концов оказаться владельцем «Дома француза» – уже четвертого приобретенного дядюшкой строения, где он, по словам Куен, собирался прожить еще много лет после единственной за долгие годы поездки во Францию, которую позволил себе после продажи своей доли в «Клозери де Ментон» компаньону и выплаты основной части денег, причитавшихся банку после покупки дома. Проценты с оставшейся в распоряжении дядюшки суммы позволяли ему выплачивать деньги банку и безбедно существовать вместе со своей сайгонской подругой и домоправительницей до тех пор, пока неожиданная смерть дядюшки не внесла определенное расстройство в сложившуюся уже было структуру его доходов и затрат.

Получив после смерти мсье Юбера оставленную ей согласно завещанию сумму, Куен, которую сам дядюшка именовал la femme, «жена», никаких претензий на дом не предъявляла и уехала к своему сыну в Сидней. Однако процентов с оставшейся на счету в банке суммы на погашение задолженности не хватало, и оттого деньги на дядюшкином счету быстро таяли.

Задавать же вопросы по поводу сделанных в завещании распоряжений было некому. Как указал все тот же г-н Тони Балфе, составляя завещание, он всего лишь выполнял четко выраженную волю покойного.

– Je crois que, – сказал адвокат, обращаясь к Шанталь, – que votre oncle était un homme d’honneur, et pas de considérations mercantiles ne pouvait l’empêcher de faire ce qu’il considérait comme son devoir[10].

При этом Тони Балфе, крупный мужчина со светлыми, несколько выцветшими голубыми глазами и с ясными признаками внимания к joie de vivre[11] в мясистых, хорошо очерченных чертах лица, слегка усмехнулся, как бы указывая на некую пропасть, разделявшую экономическую трезвость и само понятие «человека чести». Ему было за шестьдесят, голову его украшала величественная седая шевелюра, и выглядел он, пожалуй, стройнее, чем был на самом деле, благодаря своему росту и отлично пошитым пиджакам. Из его рассказа следовало, что ему удалось договориться с банком о замораживании выплат на небольшой срок, связанный с переходом права владения, но большего добиться было просто невозможно. При этом, подчеркнул адвокат, оставшихся на счету покойного средств никак не достаточно для покрытия задолженности банку.

Теперь же, после передачи прав собственности, дом, естественно, можно продать и таким образом расплатиться с банком. Однако момент для продажи был отнюдь не самый лучший, и оттого г-н Балфе советовал Шанталь, вступив во владение, попытаться найти способ постепенно или же сразу расплатиться с банком и, выждав какое-то время, продать дом за достойную и разумную цену. Короче говоря, седовласый и, казалось, опытный Тони Балфе, явившийся на встречу с ними в синем клубном пиджаке, предлагал им не спешить, и Андрею эта мысль пришлась по душе. Из нее они, собственно, и исходили, приняв решение переехать в Австралию и намереваясь прожить там какое-то время – ну, скажем, лет пять-шесть.

На обратном пути в Париж Андрей и Шанталь остановились на несколько дней в Питере.

3

На следующий же день после встречи в Пулкове я шел с полусонным Андреем по Невскому мимо Казанского собора в сторону Гривцова переулка, где мы с Асей снимали тогда небольшую квартирку.

– Что же ты там будешь делать? – спросил я.

– То же, что и всегда, – ответил он. – Помнишь Эльзочкиных попугаев? У нее есть несколько знакомых в Мельбурне. Старик Кирхмайер с его галереей и этот персонаж, Хоган. У него тоже что-то вроде галереи. К тому же и Эльзочкина галерея всегда для меня открыта. Ее интересует все связанное с Австралией. И публику тоже. Аборигены, пустыни и прочее. Тут и попугаи будут к месту, – добавил он, имея в виду историю с циклом «Семь портретов Эльзочки с попугаями». – К тому же я хочу заняться станковой графикой, литографией. И вообще мне там понравилось, не знаю только, получится ли все это, – сказал он.

– А что же может вам помешать, – спросил я, – если, конечно, Шанталь согласна?

Донельзя уставшая Шанталь в это время находилась на Большой Конюшенной, у Агаты.

Ничто, в сущности, не тянуло ее в город – ей было приятно сидеть в кресле, пить кофе и беседовать с Агатой о том будущем, что внезапно им с Андреем открылось.

– Шанталь? – протянул он. – Конечно, согласна, почему бы и нет? Дядя ее в свое время убежал из дома в колонию, во Вьетнам, искатель приключений из строгой католической семьи, ну и Шанталь тоже дикая кошка в своем роде, так они думают. Дяде ее увлечение Россией и русским языком нравилось. Ну а ее близкие, они, конечно же, хоть и прекрасно ко мне относятся, но воспринимают все это как некое недоразумение. Однако, во-первых, у меня нет рогов и хвоста, во-вторых, я художник, люблю Шанталь, мой отец – француз, да и я говорю по-французски. Так стоит ли роптать?

Позднее, еще раз описав ситуацию с банком, Андрей сообщил, что для жизни в Австралии ему нужны деньги.

– В принципе это не очень большая сумма, но когда ее нет – ее нет. Я должен что-то внести в это предприятие. Не могу же я рассчитывать только на Шанталь. Она и так на все готова ради меня. Ведь это я хочу уехать в Австралию, а она – она согласна… Значит, и мне следует кое-что предпринять…

Из дальнейших его слов следовало, что при наличии у меня денег он готов был уступить мне свои права на квартиру на Большой Конюшенной.

– Понимаешь, Коля, – сказал он посмеиваясь, – это ведь не только квартира на Большой Конюшенной, но и первородство в каком-то смысле, и я тебе его уступаю вместе с «Морским пейзажем», с символом его, так сказать. Я от права на него отказываюсь, и ты в будущем станешь главой рода, питерской его ветви, и, я думаю, это правильно, что картина останется с тобою и с Агатой и все это будет оформлено на бумаге, – добавил он.

И тут же другая, возможно и не новая, мысль посетила его.

– Ты только подумай,