Белая линия ночи - Халид Аль Насрулла
В подземелье стояла звенящая тишина. Лишь изредка до Цензора доносился шум машин, проезжавших по шоссе. Он уже давно не связывался ни с кем из родных и близких. Смартфон он нарочно оставил дома, а вместо него взял простой кнопочный телефон с сим-картой, зарегистрированной на имя покойного отца. Этот телефон он включал только в экстренных случаях, когда ему необходимо было позвонить матери или сестре.
Однажды ночью ему приснился Рыцарь. Он сидел за рабочим столом с сигаретой в зубах и грустно смотрел на Цензора. Вид у него был очень усталый. Наутро Цензор первым делом достал телефон и позвонил Рыцарю. Выяснилось, что с их последнего разговора ничего в сущности не поменялось. Писатель все так же мужественно продолжал борьбу против цензуры. По его утверждению, дела на этом поприще шли как нельзя лучше, но Цензор уловил в голосе Рыцаря нотки усталости.
– Число подпольных библиотек растет день ото дня, – с нескрываемой радостью поделился писатель. – И все благодаря вам.
Цензор покраснел от неожиданной похвалы.
– А при чем здесь я? – смущенно спросил он.
Рыцарь расхохотался, но смех быстро сменился громким грудным кашлем.
– После того как вы приняли решение закрыть типографию, мы выкупили у Управляющего все станки и теперь сами печатаем необходимые нам книги, в том числе для комплектации новых подпольных библиотек. Вот так-то!
Новость очень обрадовала Цензора, хотя он сильно сомневался, что Рыцарю стоит продолжать сопротивление и подвергать себя столь серьезной опасности.
– Как там дела у Авантюристки? – неожиданно спросил Цензор.
Рыцарь вздохнул, помедлив с ответом.
– Пока все так же, – наконец проговорил он, – но рано или поздно она обязательно выйдет на свободу. Обстановка в стране довольно напряженная, и у нас нет возможности предпринять более решительные действия для ее спасения. Признаться, я довольно сильно переживаю по этому поводу, но пока ничего не могу сделать. И вот еще: Авантюристка отказывается мириться со своим положением. Вместо того чтобы спокойно ответить на все вопросы следствия и, в идеале, отправиться домой, она сопротивляется и не вступает в диалог с представителями власти. К несчастью, в подобных противостояниях побеждает тот, кто оказался терпеливее и рассудительнее соперника…
Беседа с писателем подошла к концу. Цензор положил трубку и задумался.
– Надеюсь, это не последний наш разговор, – пробормотал он.
Так и получилось. Со временем Рыцарь стал единственным, кому Цензор звонил, чтобы узнать свежие новости. Не считая этих редких разговоров, все свое время Цензор проводил в полном одиночестве.
Сидя в темноте, он много думал о том, что ждет его дальше. В его памяти всплывали книги о людях, которые вольно или невольно оказывались в длительной изоляции. В одной из таких историй убийца прятался в мансарде дома, где его возлюбленная работала горничной, и прожил там около года без ведома хозяев. В другой книге молодой человек был изгнан из родной деревни в пустыню, где на протяжении двадцати одного года не видел ничего, кроме бесплодной земли и безмолвного неба. В третьей книге женщина, спасавшаяся от террора революционеров, провела тридцать лет взаперти в собственной квартире. Оставалось лишь гадать, каким терпением должны были обладать эти герои, чтобы вынести выпавшие на их долю мучения и прожить остаток жизни не обезумев.
– Здесь, – утешал себя Цензор, – в недрах земли, я смогу обрести настоящую жизнь, которой у меня никогда прежде не было.
Он искренне надеялся, что подземелье поможет ему освободиться от невидимых пут, которые сковывали его по рукам и ногам, и от тревог, беззвучно жужжавших у него в голове все последние годы. Он оказался прав: спустя несколько недель, проведенных в кромешной темноте, его перестало волновать что бы то ни было, кроме воспоминаний о Зейне. Он никак не мог простить сборнику «Толкования снов про друзей и врагов», что он так жестоко обманул его.
– Вот до чего дошел – сваливаю вину на книжку… – с горечью произнес Цензор. – Но ведь надо признать, что эта проклятая книга действительно виновата в моем бездействии не меньше, чем я сам! Ведь это она сбила меня с правильного пути, это она внушила мне глупую идею, что Зейна счастлива с мужем. Какой же я дурак! Как я мог поверить какой-то книжонке и усомниться в собственном чувстве, таком ярком и искреннем? Я же видел ее во сне, видел собственными глазами. Она была так некрасива, так несчастна. Как я мог предать надежду на то, что когда-нибудь мы все же сможем быть вместе?
Цензор отчетливо вспомнил тот вечер, когда сестра постучалась в его комнату.
– Прости, но как ты себе представляешь встречу с ее дочерью? – спросила она тогда. – Неужели ты так ничего и не понял? Я же ясно сказала – ответом Зейны на твое сообщение было твердое «нет». Если бы ты только знал, через что ей пришлось пройти! Если бы ты хоть одним глазком взглянул на нее, ты бы понял, какие ужасные вещи с ней происходят. Когда она позвонила мне, я даже не сразу узнала ее голос – настолько она изменилась. Разбитая, измученная, сломленная… Прости, я не должна была всего этого говорить. Я очень переживаю за тебя и не хочу сажать в твоей душе цветок, которому суждено увянуть, не распустившись.
У Цензора упало сердце. Он и подумать не мог, что теперь, когда со дня их расставания прошло уже столько времени, его страдания станут еще более невыносимыми. Бесконечно жалея Зейну, он так же бесконечно осуждал ее. Зачем она поторопилась? Почему не дала ему шанса объяснить, насколько серьезны его намерения? Впрочем, себя он винил не меньше: если бы его чувство к Зейне было сильнее его любви к книгам, он не сидел бы сейчас здесь, на сыром полу в окружении бетонных стен. В такие дни он подолгу плакал, наполняя подземелье безутешными рыданиями.
– Если в глубине тоннеля и вправду живет гуль, то бедняге не позавидуешь. Я бы на его месте давно уже не выдержал этих истерических припадков, – с усмешкой проговорил Цензор, немного успокоившись. – Ничего, ничего. Надо как-то взять себя в руки. Жизнь продолжается.
Большую часть времени Цензор проводил за чтением, время от времени переключаясь на работу над повестью, которую он заблаговременно переписал с компьютера в небольшую тетрадь. Всякий раз, почувствовав творческий порыв, он хватал тетрадь и ручку, садился у вентиляционных отверстий и
