Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова
Настя отвлеклась на телефон — и, судя по раздавшимся резко звукам видео, кому-то ответила в инстаграме. Зою это расстроило.
— Но вообще не все врачи бывают норм. Там была бабка, медсестра, кажется. Спросила с таким пофигизмом: а это наркоманка или опять диссиденты? А я, понимаешь, наркотиков ни разу в жизни не пробовала. И про диссидентов этих вообще не в курсе.
Настя, посмотрев на Зоино недоумённое лицо, спросила:
— Ну ты чего, не слышала про ВИЧ-диссидентское говно это? Они говорят, что ВИЧ и СПИДа не существует.
— Зачем?
— Типа заговор фармкомпаний. И другие всякие конспирологические теории. Да это полный капец, конечно. Но я тогда не понимала, что происходит. Прикинь, мне 20 лет, я лежу в больнице в температурном бреду, и вокруг меня бегает бабка, которая орёт два слова: «наркоманка» и «диссиденты». А я вообще не алё. Я плохо помню то время. Такая слабая была, что меня мама в ванной мыла, я ру́ки поднять не могла.
— Что семья вообще? Ну, потом. Когда известно стало.
— Мои — суперски. Очень поддержали. Мама позлилась, конечно. Ей тот парень, ну, с которым я со школы гуляла, не нравился никогда. Она вообще довольно часто любит про говнюков говорить: «Да что с него взять кроме анализов. Да и те плохие…» Пригодилась фразочка, в общем. Да им и следующий мой, с которым я и жила в тот момент, не особо нравился так-то. Когда его родители начали мне звонить, чтобы рассказывать, какая я сука, что заразила их сыночку-корзиночку, папа хотел его бате морду бить ехать. Так ржу каждый раз, как представлю, как бы они подрались. У меня просто папка такой, — и она показала жестом большой живот.
— А ты заразила?
— Неа. Но долго потом переживала, и даже после того, как расстались, спрашивала, как там дела.
— А расстались почему?
— Да не смог принять. Уйти, кстати, тоже сразу не смог. Ещё полгода со мной жил. Типа как сосед. Даже в одной кровати со мной больше не спал.
— А потом?
«Потом» было грустным. Поначалу Настя не могла выходить из дома. Лежала лицом к стене. Учёбу бросила. А зачем учиться? Всё равно скоро умирать. Хотя на учёт встала и терапию принимать начала. Не было осознания, что отныне возможна какая-то жизнь. Про диагноз никому из друзей почти не говорила. Кроме одной подруги. Правда, признание получилось с наездом. Мол, как нечестно: у тебя было десять парней, а у меня два. Но ВИЧ нашли в моей крови, а не в твоей. Подружка обиделась, больше не общались. Настя её потом вспоминала, когда смотрела фильм «Детки» — на сцене, где ВИЧ обнаружили у девочки с самым скромным на фоне остальных сексуальным опытом.
«Почему так несправедливо?» и «За что это мне?» — два вопроса, которые не выходили из головы примерно всё время. Чтобы отвлечься, Настя устроилась на работу, но там молчала тем более. Таблетки пересыпала в белую банку без надписей — чтобы никто не дай бог не увидел этикетку препарата. Девушки из офиса часто спрашивали: «А что это за витамины у тебя такие загадочные на столе? Мы тоже хотим, чтоб у нас так волосы росли». Таблетки действительно вернули Насте потерянные за время СПИДа волосы, восстановили кожу, да и просто — дали силы жить. Но об этом она не думала. Она смотрела на здоровых коллег с завистью. И думала зло: нет, таких витаминов вы точно не хотите.
Однажды во время планового визита в СПИД-центр Настя увидела, что там проводится конкурс красоты среди ВИЧ-положительных девушек. У стола регистрации записывались девушки, одна из них ощутимо беременная. Короче, умирать тут явно никто не собирался. Задержавшуюся у плаката со списком участниц Настю заметил незнакомый парень. Он спросил её: «Новенькая? Тоже участвовать хочешь?» «Новенькая где?» — не поняла Настя.
Так она впервые узнала о группе для ВИЧ-положительных и сессиях с равными консультантами. Настя была в отчаянии, ни о каком конкурсе красоты и думать не могла. Но начать решила с малого и записалась на встречу, попросив, чтобы равным консультантом была девушка: так было проще доверять. На встречу шла со скепсисом, с выражением лица в духе «давай, продай мне свои сессии». Кажется, консультантка была к этому готова. Женщина лет 45, неброско одетая, без макияжа. Сказала без церемоний, перейдя на «ты»: «Я Наташа, давай сначала расскажу свою историю». Оказалось, у них с Настей был схожий опыт: обе узнали о статусе, уже болея СПИДом.
Только Наташа не стала принимать терапию сразу.
Вместо этого ушла трудницей в монастырь. Она объяснила это тем, что смысла жить не было. И повторила ровно все Настины мысли: зачем пытаться, если не будет ни работы, ни семьи, ни детей?
В монастыре Наташа провела несколько месяцев. Про диагноз все знали, но к ней с этим никто не лез. Видимо, природная пассионарность задавила апатию, и реализоваться у Наташи, в прошлом крутой риэлторши, получилось даже в монастыре: она стала старшей на скотном дворе — разводила коров, лошадей. С животными было хорошо: никаких разговоров, только молчаливая благодарность. Спустя пару месяцев умирать расхотелось. Наташа вернулась в город, встала на учёт, начала лечиться, снова занялась, как она сказала, «недвигой». И теперь копит на дом. Настя спросила её: «А ты замужем?» Наташа ответила: «Пока нет». Настя едва сдержалась, чтобы не ответить: «Вот видишь!» А потом вывалила ей всё, о чём она думала последний год. О том, что она перестала общаться с друзьями, потому что не может им врать. О том, что боится, что у неё в жизни никогда не будет секса, отношений, ребёнка, семьи.
Равная консультантка выслушала Настю и после задала вопрос: «Как ты думаешь — ВИЧ больше тебя или ты больше, чем ВИЧ?» Вопрос выбесил Настю, потому что ей словно процитировали дешёвую селф-хелп книжку. Но она всё-таки задумалась.
Настя не хотела, чтобы ВИЧ был больше, чем она сама. И в знак протеста записалась на уроки танго, которые
