Библиотека счастливых - Кали Кейс
Он поднимает блестящие от слез глаза, и мы – взволнованные, растроганные – в то же время чувствуем себя и более свободными, и легкими. Все молчат, игра окончена, сегодня вечером мы дальше не двинемся, обменялись частью наших душ и поняли, что болит у других, почувствовали, где у них шрамы.
Леонар нарушает молчание. Улыбнувшись Карине, он мягко говорит:
– Твоей маме очень понравилась бы эта игра.
– И правда, она любила общение. Помнишь, как мама учредила семейный совет по воскресеньям вечером?
– От этого я был совсем не в восторге. Но собрания всегда заканчивались ужином…
– Цыпленок на гриле с картошкой, мы ужинали в гостиной. До сих пор помню этот вкус, и как вся кухня благоухала. Я так любила наши воскресенья.
– Я тоже. А помнишь субботние художественные занятия?
– О да, еще одно мамино увлечение.
– Так вот почему ты хотела, чтобы я по выходным непременно рисовал или лепил! – восклицает Бастьен. – Что за уродцы у меня получались! Человечки, которых я пытался лепить из глины, были похожи на водоросли.
Мы смеемся, и Карина прибавляет:
– Благодаря ей я всегда любила заниматься живописью. Картины в прихожей… Это мои. Я записалась на курсы и хожу туда с тех пор, как мы приехали в Париж. Я даже повторила картину, которую написала мама, знаешь, ту, с белыми розами.
– Эту я любил больше всего.
– Я знаю… А фотографии ты видел?
– Фотографии?
– На противоположной стене я развесила фотографии. Ваша с мамой свадьба, и наша поездка в горы, когда я была маленькая. Мне было пять лет, и ты впервые поставил меня на лыжи…
Я отвожу глаза, избегаю его взгляда, а он, должно быть, теперь понимает, почему я в прихожей имитировала танцовщика из клипа «Триллер».
– Я их не видел, но прекрасно помню, как ты впервые встала на лыжи. Ты смеялась, потому что не понимала, что это за развлечение у людей, зачем они прицепляют к ногам дощечки. А потом разогналась и врезалась в елку. Но даже валяясь вверх тормашками, ты продолжала смеяться.
Он улыбается, и я впервые замечаю, как во взглядах, которыми они обмениваются, светится нежность. Карина краснеет, и я так и вижу, как она сбрасывает с плеч тяжелый груз. Черты ее лица смягчаются, словно она осознает, что ей может быть приятно проводить время с отцом. И Леонар, похоже, осознает, что воспоминания о Рози и минувшем счастье могут смягчить боль утраты. Он наконец произносит спасительные слова, которых Карина, должно быть, ждала.
– Простите меня за мое поведение. Бастьен, Карина, мне хотелось бы, чтобы вы приняли мои извинения. Да, Рози может жить в наших воспоминаниях, я с этим смирился. Знаю, нам не вернуть трех последних лет, но… может быть, мы лучше распорядимся следующими? Что вы на это скажете?
Бастьен восторженно, с сияющими глазами, отзывается:
– Конечно!
Карина лучше справляется с эмоциями и более сдержанна, но наша встреча явно принесла свои плоды.
– Давайте попробуем, – отвечает она. – Может, нам приехать с тобой повидаться на Пасху и поискать шоколадные яйца в саду?
– Отличная мысль! Может получиться весело.
Леонар поглядывает на меня, желая заручиться моим согласием, и я с улыбкой подтверждаю:
– Буду очень рада!
Поскольку я выпила три стопки водки (хорошо еще, что шампанского, когда мы только приехали, – всего несколько глотков), прошу у Карины кофе покрепче и воды. Она встает, приносит всем кофе и чай, а потом мы наконец едим то, что хозяйка приготовила. Мы сидим у нее еще два часа (и я постепенно трезвею), разглядывая семейные альбомы, фотографии Карины, затем Бастьена с самого рождения, и с удовольствием слушая всевозможные смешные истории, которые рассказывают нам Бастьен, Леонар и Карина.
Когда мы начинаем прощаться, дочь Леонара просит подождать еще пять минут, уходит и возвращается с большой картиной.
Белые розы.
Леонар крепко ее обнимает и уносит с собой творение Карины. И воспоминание о Рози.
А я покидаю Париж, увозя с собой крохи Лионеля и Колин.
Глава 19. Перемены…
Мы вернулись домой, и жизнь снова идет своим чередом. Со всеми этими разнообразными эмоциями последних дней мне казалось, что я уехала, по меньшей мере, три месяца назад, а на самом деле сейчас всего лишь конец марта. И мне становится грустно, когда я понимаю, что Вивианна все еще в клинике и я не скоро увижу, как она расхаживает по дому со своей неизменной метелкой из перьев. А если говорить начистоту, то история Камиллы тоже взволновала меня куда сильнее, чем мне хотелось бы, и я стараюсь ее избегать.
Очевидно, поскольку я еще не усвоила или не поняла (а может, и то, и другое) некоторых элементов своего прошлого, жизнь без конца возвращает меня все к тем же испытаниям, чтобы я поработала над собой. И потрудиться еще придется. Сидя на кровати в своей комнате, я поднимаю глаза к небу и вслух говорю «ну, спасибо», обращаясь неизвестно к кому.
– Кого это вы благодарите?
Ну вот – надо было закрыть дверь. Наклонившись вперед, различаю конец трости… и Леонара на другом ее конце.
– Вам когда-нибудь случается не подслушивать и заниматься своими делами?
– Не реже, чем вам. Можно войти?
– Вы же все равно войдете, даже если я скажу «нет».
Леонар улыбается, входит и садится на стул.
– Ну, рассказывайте. Что с вами такое?
– Это все Камилла…
– Не может быть, неужели она и вас заставляет пить ее отвратительные снадобья под предлогом, что они полезны для вашего здоровья? Да нет, судя по вашему лицу, все куда серьезнее. Это из-за того, что она сделала в шестнадцать лет?
Он тактично не произносит слова «аборт».
– Почему жизнь так несправедлива? Почему она дает тому, кто ничего не хочет, и отнимает у тех, кто…
– Что помогло бы вам почувствовать себя лучше?
– Если бы я только знала…
– Хотите поговорить со мной про Колин?
Я несколько секунд обдумываю его предложение и понимаю, что Леонар преодолел боль утраты, чтобы поговорить с дочерью о Рози.
– Вам в самом деле стало легче оттого, что вы поговорили с Кариной о своей жене?
Он кивает. Я пожимаю плечами.
– Ну… в конце концов, попытка – не пытка.
– Не совсем. Можно даже сказать, что это эмоциональная пытка. Но от этого становится лучше. Знаете, что сказал писатель Сильвен Трюдель? «Тот, кто ушел из жизни, не умирает по-настоящему до тех пор, пока есть кому вспомнить о нем».
Я
