Музейная крыса - Игорь Гельбах
Сам Бонапарт прошел весь оставшийся путь пешком и вернулся в Каир вместе с армией в середине июня.
5
Несколько лет подряд, и не один раз в году, прилетал я к Эмме, и каждый раз мы выходили из здания аэропорта и попадали во все ту же густую южную ночь с ее недвижимым воздухом, профилями кипарисов и пальм, желтыми огнями и сладковато-пьянящими перечными ароматами.
Через несколько дней мы отправлялись в поездку по стране. Несмотря на ее скромные размеры, с ней следовало знакомиться, как с хорошим вином, – медленно и небольшими глотками. Эмма научила меня ценить вина, она не пила ничего крепче. Со временем я обнаружил, что ожидал приближения очередной поездки с нетерпеливым отчаянием сильно пьющего человека.
Одно из мест на побережье, Кейсария, притягивало меня особенно сильно, и мы не раз туда ездили. Кафе в Кейсарии, куда мы обычно направлялись по приезде, напоминало мне сухумскую кофейню, построенную на развалинах старой турецкой крепости, куда мы с Эммой заходили каждое утро во время нашей поездки на Черное море незадолго до ее отъезда из страны.
Особая же прелесть Кейсарии состояла в том, что время там, как и вообще на юге, текло медленно, оно никуда не спешило, оно словно медлило, вглядываясь в свое отражение в мутном зеркале или на поверхности натертых до тусклого блеска медных кувшинов и подносов, или разглядывало себя в пронизанной играющими лучами света морской воде, почти недвижной в созданной Иродом гавани.
Амфитеатр и строения античного ипподрома вместе с уходившими в жаркое небо фрагментами колонн и античных скульптур завершали сцену, которую я покидал ради возвращения домой на север.
Впрочем, здесь оставалась еще и Эмма, и ей я обещал вернуться на юг, как только у меня появится такая возможность.
Глава двадцать шестая. Пельмени
1
Помню, как я в очередной раз вернулся в Питер, и все снова потекло, как встарь, как городской парк или дома на улице сквозь мутное стекло идущего трамвая: работа в институте, дом, писание статеек, выставки и «Борей», иногда какая-нибудь другая «заныра».
Вскоре, однако, в мою жизнь вошло и нечто новое, связанное на этот раз с театральной нивой: я стал завлитом в одном из вновь возникших театриков, главным режиссером которого был Картуз.
Теперь, оглядываясь назад, могу лишь сказать, что Картуз был одним из тех людей, которым, используя слова Мережковского, свойствен «страшно-пустынный простор воли и мысли». Откуда, вы спросите, Мережковский? С какого бока? Писаниями его увлекался Картуз, выстроивший и охотно сообщавший всем заинтересованным слушателям фантастическую систему объяснения того, что происходило со всеми нами.
Высокий бородатый мужик с глазами разбойника, он был одет в суконную поддевку, на голове у него красовался всегдашний картуз с нарочито подчеркнутыми следами от споротой красной звезды. Завершали картину заправленные в черные щегольские сапожки плисовые шаровары. Возглавляемый им новый театр соседствовал с помещением галереи и издательства, занимая части одного гигантского, разгороженного на множество секций питерского подвала на Садовой, в котором когда-то размещались продовольственные склады, а теперь постепенно вырастал один из своего рода культурных центров нового питерского авангарда.
Поработав некоторое время над текстами чужих пьес, я набросал несколько вступлений и планов к своей будущей пьесе. Назвал я ее «Призрак Чаадаева». Центральным персонажем пьесы оказался несчастный аспирант-философ, медленно сходивший с ума в квартире, из которой постепенно исчезали жильцы. Пьеса была построена вокруг отношений аспиранта с его соседкой – студенткой, подрабатывавшей проституцией, и призраком Чаадаева, время от времени появлявшимся в квартире. Третьим мужским персонажем был следователь, допрашивавший аспиранта после того, как его соседка утопилась в Неве.
Роль проститутки-утопленницы написана была для подруги Картуза, актрисы, незадолго до этого примкнувшей к нашей труппе. Звали ее Катенька Обломова. Ее псевдоним был, пожалуй, знамением времени: в ту пору я знавал нескольких Победоносцевых и Распутина, троих Савинковых, двух Розановых и даже одного Родзянко. В свое время темноволосая с искрой в глазах Катенька поразила Картуза не только любовью к парилке, но и тем, что готова была нагишом кувыркаться в снегу, чтобы показать, что хорошо сложена. А если парилка в какой-то из вечеров не предвиделась, она не брезговала полстаканом водки, после чего носилась босиком по снегу. У нее были низкий хриплый голос, немыслимой белизны лицо и синие дерзкие глаза. Поскольку родом она из города Пушкина, я в разговорах с Картузом называл ее «царскосельской музой».
Закончив пьесу, я отнес ее Картузу, который через неделю сообщил мне, что ставить, пожалуй, рановато, мотивировав это следующими соображениями:
– Понимаешь, Коля, пьесу ты написал отличную, но это как бы взгляд на нашу жизнь и наше время со стороны, снаружи, а сейчас настало такое время, когда необходимо сломать границы между «снаружи» и «внутри». Пьеса твоя написана для «театра вообще», а ты напиши что-то именно для нас. Что-нибудь дерзкое и наглое, даже провокационное. Нам нужен какой-то ход, который привлек бы публику, нужно заработать хоть немного денег, иначе нам конец, будем выпрашивать кофе в собственном буфете. Нужна какая-то перверсия, какое-то извращение нормальной театральной практики. Иначе нам конец, – повторил он.
2
Как-то в понедельник вечером мать заглянула в мою комнату. Дело было поздней осенью, на улице моросил дождь.
– У нас гость, мы будем есть пельмени. Пожалуйста, помоги мне накрыть стол, – попросила она.
Я отложил книгу, встал с дивана и пошел в столовую. В театре у матери был выходной день, я в тот вечер решил остаться дома, а у отца в кабинете сидел пациент – теперь он принимал частных пациентов и в неурочное время.
Вскоре накрытый белой скатертью стол засиял белой с золотою каймой посудой, серебряными приборами, хрустящими накрахмаленными салфетками, красивыми стаканами, бокалами и рюмками, серебрянной солонкой и перечницей. Не забыл я и винный уксус, а также желтовато-прозрачное растительное масло в хрустальных графинчиках с удлиненными шейками, ну и, само собой, минералку со «Столичной».
– Сегодня у нас пельменный вечер, – пояснила maman, – по просьбе отца.
– У него что, приступ патриотизма? – спросил я.
– Это связано с его пациентом: тому очень хочется, чтобы мы попробовали пельмени, которые он производит, – и она чуть-чуть, почти незаметно, подняла брови. – И этот человек сегодня поужинает с нами, вот так-то, – произнесла далее она не без
