Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Тут нет халяльного мяса.
– Ну рыбу-то вроде можно?
– Тогда я хочу сибаса! Сибаса отсюда!
Все смеются.
– Когда эта шутка была популярна, ты еще не родился. Выходим, – еле сдерживая смех, кивает отец.
Я вылезаю последним. Все уже входят в кафе. Водитель курит, пытаясь что-то высмотреть в телефоне.
– Жопа не онемела? – спрашивает Джамик, выходящий из-за маршрутки.
– Ага. Но больше хочу ссать.
– Вот, – он указывает на одиноко стоящую в поле дырявую деревянную будку. – Тока смотри, чтоб зад не продуло.
Я усмехаюсь.
– Есть не будешь?
– Буду, наверное. Салат какой-нибудь или пиццу.
– Тяжело без шаурмы, – киваю я.
– Брат, я за слова тебе отвечаю, эта земля держится на шаурме! И на бульоне.
Мы идем в кафе.
– Что слушаешь? Ты всегда в наушниках.
– Всякую фигню.
– У тебя иногда такой вид, как будто тебе там кто-то раскрывает смысл жизни.
– Русский рэп, – сознаюсь я, сбивая все эти размышления друга о высоком. – Лирика всякая. Тоже про смысл жизни, про любовь, про улицы, про дружбу, семью. Короче, про дерьмовую жизнь.
– Хтонь! Вот оно, мощное слово! Но если тебе интересно про хтонь, ты новости читай, и все.
– Это мое хобби, – сознаюсь я.
– Учиться смыслу жизни через русский рэп?
– Да нет. Просто слушать. У меня девятнадцать тысяч триста семьдесят восемь треков. Осталось.
– Блядь, откуда все это?
– Из вэка́. Со всяких сайтов. Накачал все, что нашел, с две тысячи десятого года. Ты прав – там реально много мусора… Там такие ужасные стихи… – Я закатываю глаза. – Ну текст. Слушаешь и кринжуешь или просто ржешь над этими метафорами о любви. Например: «Я без тебя совсем не мог. И решил купить себе глок. Но какой от него прок. Ведь ненавижу я…»
– Остановись. Мои уши…
– Вот именно.
– Тогда заче-е-ем ты насилуешь свой мозг?!
Вместо того чтобы объяснить, что благодаря этому «ужасу» я рифмую, а благодаря рифме собираю мысли в слова, я говорю:
– Не знаю. Это прикольно. Я каждый день слушаю по десять песен. Ты не представляешь, как это круто, когда во всем этом мусоре находишь какой-нибудь крутой трек и добавляешь в свою подборку. На сто песен находится три-пять годноты. Иногда хорошая музыка, иногда суперталантливые стихи, иногда автор под какой-то унылый бит читает еще бо́льшую фигню, но читает очень хорошо. Понимаешь? У него есть этот… флоу!
– Че за суета? Флоу… – Он будто распробует это слово на вкус.
– Стиль. Как ты читаешь.
– Это как Тимати типа?
– Тимати шляпа, – отвечаю на его дагестанский манер. – Бывает, найдешь что-то… Ну вот, – передаю ему наушники и включаю найденную жемчужину:
Знаешь, как сложно забыть, когда
Любишь дико до безумия.
Ты хотела выбросить меня,
Но не получилось ни фига.
Я пишу тебе ночами свои СМС,
В сердце жесткий порой протест,
И скрыться от этого нету мест.
И плевать уже честно, с тобой или без![8]
Я смотрю на его задумчивое лицо. Лицо человека, которому дали попробовать невиданный ранее фрукт, вот только разжевывает он его не зубами, а мозгами. Мне очень хочется, чтобы ему понравилась эта песня, а для этого очень важно не думать о ней, отключить серое вещество, не искать смысл и просто слушать, чувствовать общую идею и атмосферу. Чувствовать флоу.
Джамал снимает наушники и молчит. А потом, как рэпер, зачитывает:
– Оставь себе свой флоу. Я хочу узбекский плоу-у-у. – Смеется. – Не понимаю, мужик. «Ты хотела выбросить меня, но не получилось ни фига» – это что такое вообще? Это рифма? Может, русский мой не первый язык, но даже я понимаю, что это, мягко говоря, не очень! Пушкин в гробу кувырок сделал бы. Отвечаю!
– Да ты не понял! Ты должен…
– Да шучу я, – ржет он, положив руку мне на плечо. – Я понял. Там есть этот флоу. Слова шляпа, конечно, но музыка ниче. Есть свой стиль.
– Иногда работает одно, иногда другое. И редко когда все вместе.
Мы входим в кафе.
– Сколько у тебя этих песен, ты сказал?
– Девятнадцать тысяч. Осталось.
– По десять в день?
– Ага.
– Сколько лет это займет?
– С учетом того, что постоянно появляются новые песни, лет семь, наверно.
– Ты гребаный псих.
Меня много раз в жизни называли психом, но впервые это слово не делает мне больно. Наоборот, я вдруг из никого превратился в странного парня со странными интересами. Парня со своим флоу.
Мы заходим в кафе.
– Кто хоть поет?
– Э-э-э… – Я читаю с телефона: – Маст, Джиос и Саша Ролекс.
– Саша Ролекс, – усмехается Джамал. – В натуре клички. – Я только открываю рот, но он меня опережает: – Да, да. В этом смысл, еу-еу! Как тебе мой флоу? – Он становится в глупую рэперскую позу. Я толкаю его. – Так-то музыка харам. Но если выбирать, я лучше буду слушать про разбитое кумыкское сердце. Там не то что флоу, там вся жизнь!
* * *
За окном темно. Проезжаем небольшую деревню. Отец нервничает, поглядывая на часы. Карина спит на плече Джамала. Он смотрит в окно.
– Вот, авария, я же говорил, – бурчит водитель.
Вижу вдоль дороги несколько обычных машин, затем ДПС, скорую, разнесенную в хлам «семерку» и с десяток зевак. Два тела накрыты одеждой у дороги. Следы разбитого стекла и кровь человеческая вперемешку с машинной.
– Смотри, – говорит Джамал. – Трупы. Авария.
– А? – она просыпается.
– Трупы, говорю. Вон.
Чуть дальше кое-как припаркован грузовик с разваливающимся сзади кузовом. Карина лезет в конец маршрутки, ко мне, садится рядом, немного наваливается на меня, пытается увидеть тела. Я чувствую плечом ее грудь и дыхание, но ситуация не располагает к тому, чтобы обрадоваться.
– Жаль, – говорит она тихо, а потом вдруг спрашивает у меня: – Думаешь, они уже в раю?
Я смотрю на нее, не понимая, что ответить. Она не выглядит человеком, верящим в загробную жизнь, но, видимо, я многого о ней не знаю. Может, четвертая часть ее крови, дагестанская часть, взяла вверх, и она теперь мусульманка.
– Не знаю. Или там. Или в аду. Или… – Мне хочется добавить еще один вариант, что они вполне, может быть, нигде, но, по некоторым исследованиям, многим людям хочется верить в рай и ад. Чтобы верить хоть во что-то. С учетом того, что Карина недавно потеряла отца, вполне вероятно, что она об этом задумывалась много раз. Не мне лишать ее надежды встретиться с отцом после смерти.
– Думаешь, там ничего нет? – спрашивает она.
Я слабо
