Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Немного.
– А ты ей?
– Ну… – На секунду мне хочется ответить, что она от меня без ума, но только для того, чтобы посмешить маму. – Мы близко дружим.
– Насколько близко? Типа свидания?
– Нет, обсуждаем всякие личные темы.
– О, личные темы, – произносит мама лукаво.
Я усмехаюсь:
– Да ничего такого. Она классная.
Смотрю в окно. У женщины прямо на выходе из супермаркета рвется большой пакет. Гастарбайтеры собирают покатившиеся апельсины и возвращают ей.
Слышу, как хнычет мама. Поворачиваюсь к ней. Все ее лицо в слезах.
– Мам, ты чего?
Она не отвечает. Теперь она плачет. Еле дыша.
– Мам? Что-то стало? Ты была у врача? – Она мотает головой, не в силах ответить. Меня мгновенно накрывает страх, ужас, отчаяние. – Что он сказал? Все плохо? Мам!
Она продолжает мотать головой. Резко останавливается. Пакеты с задних сидений валятся на коврики. Машина, объезжающая нас, злобно сигналит. Мама жалобно рукой извиняется перед водителем, но тот, что-то крикнув о женщинах за рулем, уезжает.
– Мама! Да что стало?
– А что будет с вами дальше? Пора задуматься, что же нас ждет на той остановке… – Выключаю радио.
– Все хорошо… – еле выдавливает она. – Ничего.
– Тогда почему ты плачешь?
Она, шмыгнув, вытирает нос. Ищет салфетки, но не находит. Отец в тот день быстро нашел, хотя вряд ли он плачет так часто, как мама.
Она вытирается рукавом.
Врач предупреждал нас об изменениях и даже отдельно остановил меня в коридоре под каким-то предлогом и сказал что-то про гормональный фон, про частые смены настроения и про влияние лекарств. Я кивнул, и он, наверное, подумал, какой молодец ее сын, сразу все понял.
– Все хорошо, – повторяет она через минуту.
Я лезу назад, подбираю пакеты, полные овощей. Болгарский перец, много чеснока, лук, сельдерей, целая тыква, капуста обычная, цветная, квашеная в ведрышке и брокколи.
– Просто, когда я умру…
– Мам, – пытаюсь ее остановить. То, что она собирается сказать, я слышал уже много раз.
– Когда я умру…
– Ну мама…
– Да ты послушай. – Она находит силы, чтобы взять меня за руку и сжать. Слабо.
– Послушай. – Она тянет руку к бардачку, но не достает ничего. – Открой. – Я открываю. Бардачок забит медикаментами. Одна из баночек вываливается оттуда мне под ноги. – Это все меня не спасет. Это не спасение. Это продление жизни. Понимаешь? Это просто запас времени.
– Ты уже…
– Я. Хочу. Понимать. Что ты будешь. Жить. Дальше, – говорит она громко, поверх моих слов. Маниакально. Как зомбированная проповедями.
– Да зачем ты накупила все это?
– Замолчи! – вскрикивает она и дает мне пощечину. Мы молчим. – Прости, прости. – Она сжимает мои руки. – Просто послушай. Мне будет только хуже. – Я пытаюсь отстраниться, но она прижимает меня к себе.
– Надо опять ложиться, – говорю я.
– Нет. Еще одну химиотерапию я не выдержу. А если выдержу, то буду тратить наши накопления и заполнять бардачок лекарствами и выигрывать время дальше. Или попытаюсь сделать что-то новое.
– И что это? Есть овощи, политые церковной водой? Сейчас, когда надо…
– И уповать на Бога. – Она мягко берет меня за лицо и, глядя мне в глаза, говорит: – Я так решила. Я не собираюсь поливать овощи святой водой. Я говорила тебе уже о диете и голодании. Надо попробовать. Но что бы со мной ни произошло, мне важно, чтобы ты жил дальше. Понимаешь? Чтобы ты не существовал как зомби, а жил. Я плачу не потому, что мне плохо, а потому, что рада, что есть девушка, которая нравится тебе и которой нравишься ты – такой, какой есть. Что у тебя появляются друзья и отец. Я большего у Бога и не прошу. Просто хочу знать, что, когда я отпущу одну твою руку, другую будут держать люди, которым ты дорог.
Она заводит машину. Нажимает на газ и поправляет крестики. Тот, что на груди, и тот, что на зеркале.
– Дима тебя не оставит. Он будет рядом.
Молчу.
– Ну ладно. Когда я умру, можешь неделю-две по мне поплакать. Мне будет приятно, – улыбается она. – А потом уже живи дальше. Ходи на свидания и рассказывай ей, какой я была хорошей мамой. Даже если такой не была.
Она смотрит мне в лицо.
– Прости, я… пыталась пошутить. Прости.
Дальше мы едем молча. Я надеваю наушники, в которых надрывается impulse:
Ты же знаешь, непонятен, кто есть кто.
Это странный вирус.
Отсюда уведи меня домой.
Мама, уведи меня[9].
* * *
Пока еду в автобусе, смотрю запись своего выступления, которое похвалила Карина. Мямлю что-то про вакцины, про важность для страны и для мира. Про то, насколько опасны сомнения тех, кто не готов вакцинироваться. В итоге я был самым слабым звеном, но победа каким-то образом досталась нам.
Прихожу к психологу. Администратор сообщает, что она болеет уже неделю. Ну и прекрасно. Оставляю на нее жалобу и в письменном виде. И на «Госуслугах». Всегда улыбчивая консультантка несколько удивленно принимает бумажку, узнав о ее содержании. Хочет вроде что-то сказать, но я ухожу.
Дальше дебаты. Сегодня гости из Костромы разносят нас в пух и прах после первого раунда. Во втором отец заменяет меня на Джамала и мы немного поправляем ситуацию, но в третьем они добивают нас. Ни одна из тактик против них не срабатывает.
Первое, что я слышу, когда мы все возвращаемся в кабинет, – это крик души Карины:
– Мы могли их победить! Мы должны были на них нападать. У нас столько фишек! Столько способов их разнести! – Она замолкает. Делает глубокий вдох, затем выдох. Валится за парту и разочарованно добавляет: – Мы должны были утащить их на темную сторону.
– А почему мы не… – начинаю я, но Джамал сразу отвечает:
– Дмитрий Наумович запретил нам использовать эти инструменты. Была жалоба. Наверное, от «Победы». – Он берется за подоконник, выглядывает в окно и качает головой. Володя сидит за партой, уткнувшись головой в рюкзак, а Даша открывает книгу «Маленький принц».
– Не поэтому. Чтобы не снесло башку, – теперь отвечает сам отец, входя в кабинет. – Садись. – Джамал медлит. – Джамик, садись. – Отец берет учительский стул и ставит в центр спинкой вперед, садится. – Ваша
