Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Это все надо перенаправлять. Если хочешь – в спортзал, если хочешь – на сцену.
Внизу проезжает грузовик с металлоломом. Сидящий в кузове рабочий держится за борт. Свистит водителю, указывает вбок, и тот сворачивает.
– Я вижу, как спорят в колледже: в коридорах, на улице… Когда смотришь со стороны, кажется, что их споры – какая-то фигня. Что все эти нервы вообще не стоят этого. После дебатов и «Темной стороны» другие споры выглядят бессмысленными.
– Но они продолжают спорить, – улыбается он. – Эристика. Эго. Люди спорят для самоутверждения. Пацаны спорят, чтобы засветиться перед девчонками, а девчонки, чтобы самоутвердиться в глазах мальчика. – Он усмехается. – Сексистская шутка. Никому не рассказывай. Просто знаешь… Идем. – Мы поворачиваемся и идем обратно к лестнице. – Люди всю историю человечества убивают друг друга. По крайней мере, ручаюсь за греков и римлян. Это наша природа. Естественная темная энергия, которая приводит к спорам на кухне или к войнам. И каждый сам решает, куда направить свою энергию. – Мы подходим к краю, откуда поднимались.
– Но есть же и светлая тоже. – Я вспоминаю людей, меня окружающих. Мама, Карина, Джамал. Я не вижу в них ничего темного.
– Светлую сторону мы показываем, а темную прячем. Как правило. И ты не пугайся, когда однажды проявится темная.
Он перелезает на ту сторону и оказывается на лестнице.
– Это нормально. Главное – не дать ей собой управлять. Иначе, – он бросает взгляд вниз, – упадешь.
Начинает спускаться, а я смотрю на него и пытаюсь переварить все эти метафоры и мысли, которыми он меня перегрузил.
Когда сам оказываюсь на той стороне, я напоминаю себе, что, что бы ни говорил мне он, что бы ни говорила мать и меняющиеся друг за другом психологи, никто из них меня не знает так, как знаю я сам.
Ловлю себя на мысли, что взгляд человека, который знает, что с тобой происходит, – это взгляд человека, который видит тебя будто без одежды. Не хотел, чтобы хоть кто-то смотрел на меня таким взглядом, будто все обо мне знает. Пожалуй, только тот человек, который меня любит. Тот человек, который, видя меня без какой-либо защиты, не растопчет… Карина могла бы быть тем человеком.
Что было бы, если бы никто не прервал нас? Она бы услышала и вторую часть припева. И, может быть, тогда почувствовала бы то, что чувствую я.
Я был влюблен в нее тайно
И сходил медленно с ума.
Вот только ты нереальна,
Весь этот мир был придуман[7].
В этот раз мы обходимся без разговоров. Подъезжаем к подъезду. Я сижу впереди. Отец стучит пальцем по лобовому стеклу. Там красуется след от моих кроссовок. Он говорит:
– Это точно не я. У меня огромная нога. Сорок шестой.
Мы оба улыбаемся. Вяло, устало.
– Ты же помнишь про дебаты во вторник?
– Да.
– Не хочу, чтобы для тебя это стало новостью, но ты выйдешь в основной команде.
Сразу выпаливаю:
– Я же новичок.
– И что? На тренировках ты показываешь себя неплохо, но тебе нужно в бой, чтобы обрести уверенность. Соперники будут слабыми. Предпоследние в таблице. А мы, если победим, поднимемся на пятое место.
– Поэтому я и хочу батлиться на следующей неделе, – говорю я уверенно. Отец смотрит на меня молча. – Я знаю, что после Валеры ты думаешь, что «Темная сторона» не для…
– Я ничего не думаю, – перебивает он. – Хочешь? Отлично.
Я готов уронить челюсть. Весь день искал слова, как подвести его к этому. Не нашел. Думал, что начнутся разговоры о том, что я должен беречь психику, а он так легко соглашается.
– Я знаю, что ты себя покажешь. Соперник есть?
– Нет.
– Тогда я сам подберу кого-нибудь.
– Не хочу никаких договорняков.
– И не будет. Рябцева?
– Она меня живьем сожрет.
– Ха! Это правда, – поддерживает он. Мы оба смеемся, и, осознав это, я отворачиваюсь. – Она такая. Я подумаю, кого тебе предложить. Ну ладно, мама, наверно, волнуется.
Не «твоя мать»… Это хорошо…
Я киваю и выхожу из машины. Отец протягивает руку:
– До вторника?
– Да.
ЭПИЗОД 7
ΤΟ ΤΕΛΟΣ | СМЕРТЬ
Едем всей командой домой. Судя по навигатору, нам еще шесть часов лицезреть безжизненный север.
Отец с водителем впереди. Ожидаемо грузит бедолагу размышлениями о том, на какой стадии развития находится российское общество относительно какой-нибудь ныне не существующей империи.
Дальше сидит хорек и еще один новенький – Витя. В середине Карина и Джамал, в последний момент сорвавшийся вместе с нами. Трещат безостановочно, с момента как мы тронулись из Коврова. Напротив них, справа, сидит в одиночестве гимназистка Даша и, покусывая кончик косы, смотрит в окно. Затем пустые два кресла справа и слева и я в конце. Тоже как бы смотрю в окно, но на самом деле, как последний неудачник или серийный убийца, поглядываю в расщелину меж кресел на краешек лица Карины. На то, как она смеется над каждой шуткой Джамала. А он все продолжает и продолжает трындеть. О фильмах, об играх, комментирует новости и всякую фигню за окном. Ничего остроумного в его шутках нет. Я бы тоже так мог, но смеялась бы она?
Приходит сообщение:
«Что-то сидишь грустный. Подозреваю, что Даша надеется на твою компанию».
Я смотрю на отца. Он подмигивает мне и отворачивается. Даша выдыхает на окно и рисует не то солнышко, не то сердечко. Смотрит по сторонам, встречается со мной взглядом, отворачивается и быстро стирает то, что нарисовала.
Хочется ответить отцу, что она не в моем вкусе, но проблема в том, что мне не из чего было сформировать свой вкус. Сидни Суини и Зендея не в счет.
– Внимание-внимание! – объявляет отец. – Остановка. Чтобы успеть домой до поздней ночи, больше останавливаться не будем. Поэтому сейчас мы выходим кто в туалет, кто поесть. Сегодня гуляем на мою зарплату.
Машина останавливается.
– Вон там кафешка, – водитель кивает куда-то в сторону от дороги.
– Отлично. Вроде место приличное. Все вместе заходим, все вместе выходим. По пятьсот рублей на нос. Джамик,
