Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

– Думаешь, есть?

У въезда в город нас встречает большой рекламный щит с предложением пойти на службу в армию. Бравый молодой человек в новой форме высится над нами, обхватив автомат, и смотрит прямо в мои глаза. Под ним обозначена зарплата и разовая выплата от губернатора региона. Выплата неожиданно в три раза выше, чем была в Кинешме.

– Что-то должно быть, – отвечает Карина.

– Надо спросить у Джамала. Какой-то вариант лучше, чем никакой.

– Я уже спрашивала. У него и рай, и ад, и великий суд, весы, еще мост, по которому будут ходить люди, видеть врата рая и падать прямо в огонь. Если на весах в минус пошли. Жуть. – Она быстро проверяет телефоны. Краем глаза я вижу красную полосу – три сердечка на экране старого кнопочного. Мгновенно появляются мысли о тайном возлюбленном, но это семейный телефон, а значит, это может быть кто угодно. Мама, тети, дяди. Или все же Джокер с его губной гармошкой. Видел их взаимные подписки и его комментарии под каждой ее фоткой. Говнюк. Но пусть делает что хочет, а Карина могла бы не отвечать. – Нет, я просто… просто мне кажется, что не может так быть, чтобы ничего потом не было. Понимаешь?

– Не-а, – сознаюсь я. Потому что ничего там нет. Тьма. Ничто. Ни времени. Ни света. Ни пространства. И мамы там не будет, с распростертыми объятиями встречающей меня. Никого там не будет. Там будет только одна смерть. Пустота. Забвение. Я хочу ей это сказать, но, думаю, она и без меня рано или поздно к этому придет.

– Если допустить, что наш мир – испытание что все, что происходит, – это такой экзамен… жизнь, смерть, войны, друзья, любовь, работа, мечта, боль, радость, столько всего происходит. И у тебя, и у меня. Целое кино. Нет. Огромный роман, на миллион страниц. Понимаешь? Столько всего. Ну не может так быть, чтобы после этого всего ничего не было. Переворачиваешь последнюю страницу, а там…

– Просыпаемся, дети! – объявляет отец, прерывая наш разговор. – Через пять минут мы подъедем к колледжу. Ничего не забудьте. Кого не заберут родители, отвезу я сам, так что не беспокойтесь. Главное – предупредите их. А еще у меня плохая новость.

Мы все смотрим на отца.

– Федерация дебатов попросила нас сменить название. Говорят, что сейчас не лучшее время для любого названия, в котором есть слово «смерть». Сами понимаете. С этого момента, точнее, со следующей игры мы не «Звезда смерти», а просто «Звезда». Тоже вроде неплохо.

Ребята переглядываются между собой, не зная, как это комментировать. Дашка встает, поворачивается ко мне и возвращает куртку.

– Спасибо.

– Не за что.

– У меня вопрос! – говорит Джамал. – Вот если бы вам надо было обозначить свою жизнь одним словом, какое бы слово это было?

– Отлично, вопрос, чтобы мы все взбодрились, – хлопает отец. – Включаем головы! Ну давайте, Федор Палыч.

– Чего? Я? – удивляется водитель.

– А почему нет? Одним словом обозначьте вашу жизнь.

– Да че я… ну это… водка, епта, – усмехается он. Все ржут.

– Ну что за пример, Палыч, – качает головой отец, сдерживая смех.

– А не, дорога. Во! Дорога! Вся моя жизнь. Всю жизнь за баранкой. Туда кручу, сюда кручу.

– Прекрасный ответ. Глубокий! Идем дальше. Даша?

– Учеба, – отвечает она бесхитростно.

– Витя?

– Движение вперед, – отвечает новичок сразу, как будто заготовил ответ заранее. Мысленно закатываю глаза.

– Уже два слова. Володя, может, три слова?

– План на жизнь.

– Есть три слова! Ответы усложняются.

Остаемся мы втроем, ну и сам отец.

– Джамик?

– Суета. Сплошная суета!

– Это точно про тебя, – говорит отец.

– Суетолог, – шутит Карина.

– Колледж, – объявляет водитель, заезжая на стоянку.

– Карина?

– Поиск, – отвечает она. – Поиск себя и ответов на вопросы.

Мы собираем вещи.

– И наконец, Данила?

Все смотрят на меня, вместо того чтобы покинуть маршрутку.

– Не знаю, – отвечаю я, обламывая всем шоу.

– Стесняешься? Давай вначале я. Слово, которым я охарактеризовал бы свою жизнь…

ПРЕДАТЕЛЬСТВО. ТРУСОСТЬ. СЕМЬ…

– Семья, – говорит он, глядя в мои глаза. Его взгляд одновременно и просящий прощения, и смирившийся. Взгляд отца, надеющегося на что-то.

Я иду к выходу, открываю дверь и первым оказываюсь на свободе. Разминаю затекшие ноги на асфальте, покрытом тоненьким слоем снега. За мной выходят и все остальные.

Вижу машину мамы. Иду к ней.

– Даник! – Карина нагоняет меня и протягивает телефон. – Ты забыл.

– А. Спасибо.

Мы оба смотрим на машину, из которой выходит мама.

– Это твоя мама?

– Да. Тебя подвезти?

– Нет, я и Джамик с Дмитрием Наумовичем.

– Ладно, – вытягиваю я улыбку. Отец выходит из «газели». Встречается взглядом с мамой.

И где-то посередине, на линии огня,

ненависти и смирения

стоит их несуразное дитя.

Глина без участия огня.

– Слушай, ты был сегодня очень крут. Мы их уделали благодаря тебе.

– Я был как овощ. Мычал себе под нос.

– Ты себя недооцениваешь!

Мы прощаемся. Подхожу к машине.

– Привет! – радуется мама и обнимает так, будто встречает сына с фронта. Дебаты в каком-то смысле тоже фронт. Она, не отпуская меня, машет отцу, и он тоже поднимает руку вверх.

Она бледная. Он румяный.

Если так смотреть.

Он про жизнь. Она про смерть.

– Все, что пророку оставалось, – это обомлеть! – надрывается проповедник по радио. Я сразу делаю звук тише.

– Что за девчонка? – спрашивает она, когда мы оказываемся на дороге. – С кем ты там прощался. Такая красивая. На полголовы выше тебя.

– Ну спасибо, – бурчу я. – Наша староста Карина. И капитан команды по дебатам.

– Это ты перед ней тогда проиграл в соревновании?

– Да.

– Интересно…

– Что?

– Вы просто друг на друга так поглядывали.

– Как? – спрашиваю я неожиданно для себя с надеждой. Если со мной все очевидно с высоты маминого взгляда, то, может, она и в глазах Карины увидела эту искру?

– Ну так, – мама играет бровями. У меня не получается сдержать улыбку. – Она тебе нравится?

ЗАСЫПАЮ, ДУМАЯ О НЕЙ. ПРОСЫПАЮСЬ, ДУМАЯ О ДЕБАТАХ. А НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ НАОБОРОТ. В ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ СОСТОИТ ТОЛЬКО ИЗ КАРИНЫ РЯБЦЕВОЙ И СПОРОВ НА СЦЕНЕ. ВЛЮБЛЕН ЛИ Я В НЕЕ? ДУМАЮ, НЕТ. ЭТА СТАДИЯ УЖЕ ПОЗАДИ. СКОРЕЕ ВСЕГО, ЖИТЬ БЕЗ НЕЕ НЕ МОГУ.

– Она прикольная, – пожимаю плечами.

– Нра-а-авится, – хитро улыбается мама. На ее лице часто улыбка, но она всегда такая не настоящая, такая, которую носишь, когда не хочешь признавать, что все плохо. Такая, когда будто ею защищаешься от мира. Такая, когда знаешь, что скоро