Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Мы останавливаемся на перекрестке. Учитель смотрит на здание.

– Как бы нам… – Он выходит из машины. Подходит к стене, что-то измеряет. Возвращается. – Хочешь сделать одну глупость?

– Какую? – спрашиваю я, хотя крутой сын, победитель драконов, не спрашивал бы, а ответил бы, что рожден для крутых глупостей.

Учитель сворачивает в переулок и едет вдоль ограждения высотой в два с половиной метра из больших бетонных плит.

– Мы можем перелезть через забор, а оттуда по пожарке наверх. Это опасно, но в теории возможно. Вот. – Он указывает на выползающую с территории свалки пожарную лестницу. Та линейкой растет прямо на самый верх, на крышу здания. – Ну что, делаем глупость?

– Да, – отвечаю я.

Подъезжаем впритык к стене, сминая высохшие сорняки. Он перелезает на пассажирское и затем выходит из машины. Снимает пиджак и бросает внутрь.

– Идем.

Я выхожу за ним.

– Ну вроде должны подняться… – говорит он, оценивающе глядя на забор, и, пока я ломаю голову над его планом, залезает по капоту на крышу. – Очень надеюсь, что камер тут нет. Давай!

Когда мы оба оказываемся на машине, он делится планом:

– Я тебя поднимаю, а ты сразу прыгаешь на стенку, оттуда на лестницу. Расстояние небольшое, около метра. Потом я за тобой.

– Попробую.

– Не пытайся устоять на ногах. Наоборот, выпрямляешься и сразу отталкиваешься. Я за тобой.

Я смотрю не очень решительно на стену. Видимо, прочитав это в моих глазах, он говорит:

– Мы можем туда не лезть. Это так – простое хулиганство. Оттуда неплохой вид на город, но ничего такого.

– Я готов.

– Ну давай. Раз, два, три! – Он легко подкидывает меня наверх. Я ставлю руки на бетон, затем ногу, слышу руководство снизу: – Вот, вот! Теперь вторая нога, выпрямляешься и сразу прыгаешь!

Где-то между точкой А и точкой Б, в полете, я замечаю, что пожарная лестница какая-то дряхлая, почерневшая от ржавчины, и вообще, некоторые прутья на ней отсутствуют. Уже со скрежетом ударившись в нее, но сумев устоять, я тихо радуюсь, что вешу как мешок картошки.

– Молодец! – радуется он. Странный отец. Ушел, вернулся и, кажется, пытается меня убить. Меня и себя, судя по звуку, с которым он хватается за металл. Вся лестница шатается, и он даже вскрикивает снизу: – Ох, блядь!

– Что?! – кричу я, готовясь к тому, что недавно найденный отец откинет копыта, так и не успев…

– Ничего. Поломалась лесенка. Охренеть. Она же ржавая!

– Я заметил.

– Ты как?

– Норм, – отвечаю я, смотря вниз на него.

Он поднимает на меня глаза и, почти возбужденно хохотнув, добавляет:

– Ну, что встал? Наверх!

И мы поднимаемся. Туда же направлен мой взгляд, и там, наверху, через смог едва пробиваются звезды.

Возвращайся, болван, пока не поздно.

Верни отцовскую заразу в резервацию,

Не поддавайся на позитивную манипуляцию.

– Надо было, пока ты поднимешься, дождаться, а потом уже прыгать, – размышляет он вслух, с одышкой. – Только не спеши. Мало ли. Проверяй каждый прут.

– Зачем нужна «Темная сторона»? – спрашиваю я вниз.

– А?

– И Джамал, и Карина мне говорили, что «Темная сторона» больше, чем просто батлы.

– Давай мы вначале поднимемся, – хохочет он снизу.

Через еще один этаж угол подъема меняется и становится легче подниматься, добавляются перила, и затем я перелезаю на крышу. Тяжело дышу. Смотрю вниз. Навскидку это семь этажей. Это верхний этаж автостоянки, без крыши.

Он поднимается за мной. Тяжело выпрямляется.

– Ух, – выдыхает он. Осматривает брюки, белую рубашку, находит на обоих локтях следы ржавчины. – Надя меня прибьет.

Я чувствую себя гораздо лучше, чем он, и впервые в жизни ко мне приходит осознание, что вечно подтянутый, живой, спортивный Дмитрий Наумович уже не такой. Он еще не старый, но стареет. Сорок пять – это еще не пятьдесят, но и не тридцать.

Если местные прозвали это место смотровой, то, наверное, здесь есть на что посмотреть. Но впереди только промзона. Ничего такого, что можно было бы назвать «городом как на ладони» или даже присвистнуть.

Учитель идет на другую сторону, хлопнув меня по плечу, и я иду за ним. Мы проходим мимо «калины» и какой-то старой иномарки – единственные две машины на верхнем этаже. У обеих спущены колеса, да и выглядят они скорее как забытые в этой дыре.

– «Темная сторона», хочется верить, и вправду больше, чем батлы, – говорит он, глядя на город. Я становлюсь рядом.

Говорят, что провинциальные города ужасны, и, наверное, это так, но ночью они приобретают вид. Не знаю, может, потому, что не видно всего этого градостроительного уродства, а может, потому, что ночь действительно обладает какой-то магией. Настолько, что даже этот город теперь, с крыши автостоянки, кажется не таким убогим.

– «Темная сторона» нужна, чтобы город не навернулся к чертям собачьим, – говорит он, посмотрев на меня. Я поднимаю взгляд на пролетающий над нами самолет, лениво сигналящий нам своими фонариками. – Город держится на нефтевышках и на металлообработке. Я уже говорил. Сюда свозится весь металл с Северного Урала и даже кое-что со стороны Москвы. Во-он там, – он показывает в один конец города, – вторая по размеру свалка, там третья, и вот таких больших и маленьких пятнадцать. Люди смеются, что хоть как свалка наш город ведь нужен стране. А теперь смотри на вышки. Это зона А, – он показывает на север – едва замечаю фонари нефтевышек. – Там их восемь. Две закрыты. Зона Б, – показывает на северо-запад. – Девятнадцать вышек. Пять закрыто. И так по кругу.

– Они все закроются?

– Я даю частные ораторские уроки некоторым местным политикам и бизнесменам. Ни у кого из них нет ответа. Я хочу сказать, что город напряжен. Это заметно и в полицейских сводках, и в подскочившем количестве разводов. Спор не только помогает выяснять отношения, но и сбивает напряжение. У меня с товарищами по всей области шесть «ораторских курсов», и мы, хочется верить, делаем хорошее дело. С разной периодичностью нас посещает около тысячи человек. – Он, взглянув на меня, будто говоря про меня, произносит: – Мы позволяем людям говорить. Потому что всем есть что сказать, но некому их слушать. И тогда начинаются проблемы. В семье, на работе, в темных переулках. Во всех нас есть эта энергия. Это есть и в тебе, – он указывает пальцем на мою грудь.

– Темная?

Он кивает.

– Нельзя убить в себе зависть, ревность, гнев. Это все копится и убивает, понимаешь? Всех нас. Это постоянный стресс, который нагружает наш, – он стучит пальцем по голове, – системник.

Я вспоминаю, как судорожно гуглил все, что связано с