Парижанки - Габриэль Мариус
— Я оставила тебя, чтобы сражаться в рядах Сопротивления! — воскликнула Антуанетта.
— Ради бога, говори тише, — оборвала ее Арлетти. — Если не хочешь оказаться в застенках гестапо.
— Ты уже меня уничтожила, и мне нет дела до того, что со мной будет дальше.
— В любом случае, сейчас уже поздно сопротивляться. Если бы вы не пустили сюда немцев, мне не с кем было бы спать.
— Это твое оправдание?
— Мне не нужны оправдания, дорогая. — Арлетти взяла со стола серебристый сифон и добавила содовой себе в коктейль. — Однажды воскресеным днем в Курбевуа я вышла из церкви в слезах. Мне было двенадцать, и на исповеди падре задавал мне разные вопросы. Он хотел знать, забавлялась ли я с собой, снимала ли трусики перед мальчиком и тому подобное. Мой отец пришел в ярость. Он прибежал в церковь и выволок падре из исповедальни, вопя ему прямо в лицо, что свернет ему шею, если тот еще раз полезет к дочери с такими вопросами. А падре, маленький рыжий человечек, скулил и вилял хвостом точь-в точь как пес. — Арлетти покачала в бокале напиток. — В тот день я узнала, что священник — всего лишь человек со своими грязными мыслишками. И Бог ничем не лучше.
— Ты отвратительна!
— Я честна, — пожала плечами Арлетти. — Церковь, правительство, государство — сплошь мошенники. Вся Франция раздвигает ноги перед немцами. Я хотя бы получаю удовольствие. И я рада, что ты не ударила меня по лицу: синяк под глазом испортил бы мне вечер. — Она взглянула поверх плеча Антуанетты. — Кстати, у тебя есть шанс познакомиться с моим нацистом. Он как раз сюда идет.
Антуанетта рывком развернулась. Сегодня вечером Зеринг был не в мундире, а в вечернем костюме, идеально подходящем к ситуации. Молодой офицер выглядел невообразимо роскошно — во всяком случае, по мнению Арлетти, — хоть и слегка хмурился, подходя к их столику.
— Антуанетта, позволь представить тебе Ганса-Юргена Зеринга. Но я зову его Фавном, потому что нашла его блуждающим по лесу, после того как его бросила мать. Поэтому я вылизала его с ног до головы и привела домой. Фавн, это моя подруга, Антуанетта д’Аркур.
Зеринг церемонно поклонился, но садиться не стал. Антуанетта уставилась на него; лицо герцогини исказила гримаса ненависти пополам с восхищением.
— Вижу, что соперничать бесполезно, — пробормотала она.
— Между друзьями не бывает соперничества, — возразила Арлетти.
Но Антуанетта уже была на ногах.
— Желаю вам насладиться друг другом, — язвительно бросила она и выскочила из бара.
Зеринг задумчиво проводил ее взглядом.
— Я еще у дверей догадался, кто она такая, — признался он. — Наверное, надо было повернуться и выйти.
— Разрыв был неизбежен, — пожала плечами Арлетти. — И он случился. Со временем она смирится.
— Сомневаюсь. — Зеринг сел. — Она питает к тебе настоящую страсть.
— А я питаю настоящую страсть к тебе.
Голубые глаза Ганса-Юргена тревожно потемнели.
— Я столько всего о тебе не знаю. И никогда не узнаю.
— Готова ответить на любой твой вопрос.
— Вот уж нет. — Он покачал головой. — В тебе слишком много тайн.
— Неправда. Я открытая книга.
— Но твое прошлое…
— Никогда не оглядывайся на прошлое, — перебила она. — Иначе оно схватит тебя за горло, как бешеная собака.
— Не очень-то утешительно.
Подошел официант, и Зеринг заказал вермут.
— Мне не нравятся истории о бешеных собаках твоего прошлого.
— Ты точно не ревнуешь?
— Я знаю, что не должен… — Он еще больше помрачнел.
Арлетти было невыносимо видеть любовника таким печальным. Она взяла его руку и поднесла к губам.
— Не стоит меня ревновать, Фавн. Ты же видишь, как я счастлива с тобой. — Она заглянула ему в глаза. — Посмотри на меня, я целую тебе руку на публике, ради тебя посылая свою репутацию ко всем чертям.
— Прости. Теперь мне стыдно. Я не настолько хорошо владею собой, как ты.
— А я люблю в тебе эту неспособность владеть собой. — Она сладострастно улыбнулась. — Когда в постели ты зовешь меня по имени, когда дрожишь и прижимаешься ко мне всем телом, тогда я знаю, что ты полностью мой.
Зеринг покраснел.
— Ты открываешь мне невообразимые ощущения.
Арлетти нравилась стеснительность любовника, которая проявлялась в самые неожиданные моменты, проникая в трещины его самоуверенности. Проявления его яростной ревности она тоже любила. Ревность Антуанетты была приторной и несносной, а ревность Фавна — чудесным фимиамом, принесенным к ее алтарю, хотя сама актриса не сумела бы объяснить разницу.
— А мне даже не нужно рассказывать, что ты со мной делаешь: ты и сам это видишь. Я как сад, долгие годы не знавший дождя. Сейчас я купаюсь в тебе, и кожа моя превратилась в цветущий луг.
Зеринг улыбнулся, просияв от удовольствия. Потом взял в руки газету, которую она читала.
— Ты уже в курсе последней затеи фюрера?
— Да.
— Он загубил войну.
— Ты серьезно?
Ганс-Юрген отбросил газету.
— Разумеется, я не такой гений стратегии, как Адольф Гитлер, — иронично заметил он, — но даже я знаю, что нельзя вести успешную войну на двух фронтах. Гитлер считает, что наши силы безграничны, но на самом деле мы уже на пределе возможностей. Теперь Германии не победить.
— Ты не кажешься расстроенным.
— Я могу думать только о тебе.
Они собирались в театр. Арлетти забрала свою накидку в гардеробе, Зеринг взял шарф, и они вышли на Вандомскую площадь. Такси в городе почти исчезли из-за нехватки бензина, и вместо них вернулись конные экипажи, словно призраки Belle Epoque[40], появившиеся из полузабытых конюшен на окраинах Парижа. Зеринг мог бы вызвать служебный автомобиль, но им обоим нравились повозки, лошади и кучеры.
Заказанный экипаж уже ждал на улице. Швейцар открыл и придержал для них дверь. Пара поднялась по ступеням и устроилась в экипаже. Слушая стук копыт и колес о мостовую, Зеринг выглянул в окно и указал на Марс — красноватую искру над потемневшим городом.
— Вот где сейчас идет война, — объявил он. — На другой планете, между странными существами, к которым мы не имеем никакого отношения. И которые могут творить такое, чего мы никогда не поймем. Да и не захотим понимать.
Глава семнадцатая
Мари-Франс шла по коридору с охапкой цветов.
— Не поможешь мне, sheri?
— Конечно, — сказала Оливия, откладывая в сторону охапку белья.
Девушка взяла цветы, и Мари-Франс повела ее в номер, который готовили для гостя японского посла. Букет из красных роз и розовых гортензий стал ярким цветовым акцентом
