Парижанки - Габриэль Мариус
— Правда, красивые? — улыбнулась Мари-Франс, устанавливая вазу с цветами на столике. — Такие насыщенные оттенки. Я должна тебе кое-что сказать. Можешь уделить мне минутку?
— Что случилось?
— Я ухожу из «Ритца».
— Не может быть! — ужаснулась девушка.
Мари-Франс сосредоточенно передвигала цветы.
— Я думала об этом с того самого дня, как убили Фабриса. Мне невмоготу здесь больше работать. И дело даже не в том, что очень устаю: я просто не могу видеть, как нацисты каждый день смеются и развлекаются, когда мой мальчик лежит в могиле. Мне даже язык их противен. Я должна уйти.
— Понимаю, — грустно кивнула Оливия. — Но как же вы будете жить?
— Мы уедем из Парижа вместе с сестрой. Вернемся в деревню, там деньги не нужны. Заведем пару кур, посадим несколько грядок с овощами. И будем вспоминать тех, кого с нами уже нет. — Она наконец оставила букет и повернулась к Оливии со слезами на глазах: — Мне грустно расставаться с тобой.
Оливия тоже заплакала, обняла Мари-Франс и тихо пообещала:
— Я буду вас навещать.
— Да, обязательно. Расскажешь, что нового происходит в отеле и в нашем прекрасном городе. А я тебе расскажу, как гусеницы едят мою капусту. — Она погладила девушку по щеке: — Ты займешь мое место экономки.
— Но есть люди опытнее меня, — возразила Оливия, утирая слезы.
— Вот только ни у кого из них нет твоего ума и умения общаться с людьми. Я сама порекомендую тебя месье Озелло. — За последние месяцы Мари-Франс сильно постарела. Волосы у нее совсем поседели, а некогда гордая прямая спина сгорбилась. — Если бы Господь благословил вас с Фабрисом ребенком, мне еще было бы ради чего жить, девочка.
Оливия вздрогнула. Она так и не рассказала Мари-Франс о своей недолгой беременности.
— Простите.
— А теперь я понапрасну трачу свои последние годы. Мне хочется покоя.
— Надеюсь, вы его найдете.
— Я вижу гнев в твоих глазах, — произнесла женщина уже тише. — И понимаю, как тебе тяжело. Ты обязательно встретишь хорошего человека. — Она прижала пальцы к губам Оливии, не давая возразить. — Ты попросту должна его встретить. Эта война когда-нибудь закончится, а тебе надо жить дальше.
Оливия медленно шла к оставленной стопке белья и думала о том, как ей будет одиноко без Мари-Франс. Девушка давно заметила, какой уставшей последнее время выглядит мать Фабриса. Оставив Париж и вернувшись в родную деревушку в Оверне, бедная женщина со временем сумеет обрести покой. Но ничто на свете не вернет ей былое счастье. Больше всего Оливию опечалили слова Мари-Франс о внуках. Их ей не видать, ведь судьба забрала у бедняжки обоих детей, а сестра так и не вышла замуж.
Оливия отвезла белье в прачечную и только собиралась загрузить его в отверстие спускного желоба, как внезапно ее со всей силы ударили по затылку. Девушку отбросило вперед, и она выронила белье, которое не успела донести до люка. Оливия не вскрикнула только потому, что была оглушена и успела лишь схватиться за холодный фарфор раковины, чтобы не упасть. Первым делом у нее мелькнула мысль, что один из охранников нашел «Минокс», спрятанный за трубами именно здесь. Но тут мощные руки схватили ее и отшвырнули в сторону, и девушка увидела Хайке Шваб.
Хайке была крупнее и сильнее, и у Оливии не было бы шансов против немки даже при обычных обстоятельствах, а после первого предательского удара девушка и вовсе превратилась в безвольную куклу. Немка тяжело дышала. Склонившись разгоряченным, потным лицом к Оливии, она прошипела:
— Ты решила, что можешь не обращать на меня внимания? — Ее пальцы цеплялись за пуговицы форменного платья девушки, стараясь добраться до груди; дыхание нестерпимо смердело. — Решила игнорировать меня? Я тебе покажу, кто здесь начальник!
Происходящее не имело никакого отношения к фотоаппарату. Оливия поняла, что ее попросту собираются изнасиловать.
Навалившись всем весом на жертву, Хайке прижала ее к каменному водоотводу, впившемуся Оливии в спину. Девушка попыталась позвать на помощь, но немка широкой ладонью зажала ей нос и рот, перекрывая доступ кислорода. Когда воздуха совсем не осталось, Оливия в отчаянии попыталась вцепиться в лицо нападавшей ногтями. Однако немка ловко, по-боксерски уклонилась, лишь усилив хватку. Хайке прекрасно знала, как обездвижить человека и подчинить его себе. Все это время свободной рукой она старалась задрать подол платья Оливии и забраться ей под нижнее белье, приговаривая:
— Я покажу тебе, мисс Задавака, мисс Недотрога!
Оливия поняла, что вот-вот потеряет сознание. В последнем усилии она укусила душащую ее руку. Хайке вскрикнула и на мгновение ослабила хватку. Оливия выскользнула из-под нее и рванулась к двери, пытаясь спастись, но Хайке успела схватить девушку сзади за шею. Сквозь гул в ушах Оливия слышала хриплое дыхание немки, которая продолжила ее лапать. В отчаянии она стала шарить вокруг в поисках орудия защиты. Руки нащупали тяжелый медный кувшин, но девушка не смогла его удержать, и тот с грохотом упал на пол.
Хайке удачно выбрала время для нападения. Близился вечер, все номера уже были убраны, и большая часть работников находилась в другом крыле здания. Вероятность того, что кто-то услышит шум и придет на помощь, была мизерной. Рука немки, с мощью колец питона сдавившая горло девушке, грозила лишить ее жизни, а вторая по-прежнему шарила у нее между ног. На грани обморока Оливия вспомнила о карандаше, который носила в кармане передника, чтобы записывать пожелания гостей. Он был совсем коротким, всего пару дюймов, зато остро наточенным. Выхватив его, она из последних сил воткнула грифельное острие в прижимающееся к ней сзади толстое бедро.
Питон внезапно ослабил хватку. Хайке с хрипом отпрянула назад. Оливии было больно дышать, перед глазами все плыло. Она попыталась определить, где находится дверь, однако, как только зрение прояснилось, она поняла, что дорога к свободе перегорожена тучной фигурой Хайке.
— Дай пройти! — крикнула Оливия, сжав кулаки.
— Не говори никому. — Голос Хайке вдруг изменился, стал слабым и дрожащим, как у маленькой девочки. Она выдернула карандаш из ноги зажала ладонью рану. Потом неожиданно разрыдалась и, прикрыв лицо другой рукой, завыла: — Пожалуйста, никому ни слова! Прости меня!
— Уйди с дороги!
— Прости! — Громоздкая немка сжалась и ссутулилась, став тщедушной и жалкой. Она потянулась руками к Оливии, заливаясь слезами: — Прости меня! Пожалуйста! Прости! Мне так жаль!
Хотя Хайке внезапно перешла от агрессии к мольбам, Оливия все еще боялась. Она попыталась обойти немку, но та прижалась спиной к дверям, спрятав руки за собой.
— Я больше тебя пальцем не трону, — заговорила она тихо и быстро. —
