Парижанки - Габриэль Мариус

Это название повсюду сеяло ужас.

— И повинен в тех зверствах?

— Зверства там были повсюду.

— Но ты в них не участвовал?

— Участвовал. Не могу сказать, что на моих руках нет крови невинных.

Арлетти посмотрела ему в глаза:

— Но ведь ты нацист?

— Да, я вступил в партию в тридцать восьмом. Поздновато, чтобы сделать карьеру, но как раз вовремя, чтобы принять участие в войне. Отец давно меня подбивал, и надо было его послушать. Он очень мудрый человек, многого добившийся на дипломатическом поприще.

Арлетти переплела пальцы и оперлась о них подбородком.

— Расскажи о себе.

— Тебя ждет история разочарований, — предупредил Зеринг. — В молодости я решил искать удачи в Южной Америке. Но, увы, не проявил никаких талантов в бизнесе и уехал оттуда беднее, чем прибыл. Потом мне доверили представлять Германию на берлинских Олимпийских играх тридцать шестого года в конных видах спорта, но прямо накануне я самым глупым образом сломал руку. Поэтому пришлось только смотреть с трибуны, как наша команда легко собирает все золотые медали. Я писал стихи, но ни один издатель не согласился их публиковать. Смирившись, я решил остановиться на юриспруденции.

— Ты специально рисуешь себя трагическим героем, чтобы я прониклась к тебе сочувствием?

Ганс-Юрген расцвел в замечательной улыбке, демонстрируя идеальные зубы:

— Ты слишком умна для этого.

— А теперь расскажи, как все было на самом деле.

— В смысле, все остальное, кроме неудач? Ну что же, я родился в Стамбуле, где служил мой отец. Получил хорошее классическое образование и, помимо глупейших приключений, занимался изучением права в Берлине, Лейпциге, Гренобле, Клермон-Ферране, Париже и Лондоне. Говорю на английском, испанском и французском, ну и на довольно приличном немецком. В тридцать седьмом от скуки вступил в люфтваффе, и в ходе Испанской войны мне повезло привлечь внимание Германа Геринга. Благодаря ему я дослужился до звания майора, чем сейчас и пользуюсь.

— Так ты тот самый арийский сверхчеловек, о котором мы все столько слышали. — Арлетти шутила лишь наполовину. — Причем тебе едва исполнилось тридцать.

— Мне тридцать два.

— А знаешь, сколько мне лет?

— Надеюсь, для тебя это не имеет значения, потому что мне совершенно не важен твой возраст. — Зеринг впился в нее взглядом. — Ты величайшая актриса столетия. И я у твоих ног.

— Надеюсь, ты собираешься подняться чуть выше.

На мгновение глаза у немца расширились, но потом он расхохотался.

— Однако ты прямолинейна.

— Иначе не умею.

— У тебя было много любовников?

— В основном любовниц.

— Женщины? — Зеринг выглядел озадаченным. — Я говорю о романтических отношениях.

— Я тоже.

— Но тогда ты…

— Нет.

— Я не понимаю!

— И не обязательно понимать. Тебе это никак не помешает.

Ганс-Юрген растерялся:

— По-твоему, тебе захочется быть с мужчиной?

— Мой дорогой Фавн, мужчина способен повторить любое действие женщины. Однако ты обладаешь тем, чего у женщин попросту нет. — Смущение молодого офицера развеселило Арлетти и позволило вернуться к амплуа сложной и опытной женщины. Она снова стала собой, дразнящей и ироничной. — Помнится, ты проделал путь в сотню километров, чтобы познакомиться с моей полной версией без цензуры. Именно это я тебе и даю.

Подали «шатобриан» — нежный стейк, нарезанный ломтиками и истекающий розоватым соком. Возможно, в качестве знака внимания Зерингу, мясо подала по-эльзасски, с томленой квашеной капустой и тонкими пластинами бекона. Сомелье торжественно открыл вино для пробы, и только после этого они начали есть.

— Ну конечно, — донесся женский голос от соседнего столика. — Она же играет шлюх в кино. Чего еще от нее ждать?

— О да, — живо откликнулась вторая кумушка. — Для такого выбора ролей должна быть причина. Но когда видишь подтверждение этому в реальной жизни, прямо-таки кусок в горло не лезет.

Намеренно громкие голоса давали понять, что представление устроено для зрителей.

Арлетти замерла, а ее спутник невозмутимо поднес бокал к губам.

— Они приходят сюда специально для того, чтобы оскорбить таких, как мы, — произнес он. — Считают себя патриотками. А их мужья тем временем ведут дела с Берлином и зарабатывают огромные деньги.

— Терпеть не могу таких женщин, — заявила первая соседка еще громче. — Меня от них тошнит!

Зеринг отложил салфетку и развернулся лицом к говорившим.

— Известно ли милым дамам, — произнес он на безукоризненном французском, — что оскорбление офицера немецкой армии карается минимум пятью годами заключения? Но если услышу еще хоть слово, специально для вас добьюсь приговора лет на десять.

Ответом ему было полное молчание, и Зеринг спокойно вернулся к своей тарелке. Буквально через минуту Арлетти заметила, как побледневшие соседки поспешно покинули ресторан, оставив на столе почти не тронутые блюда.

Актрису охватили противоречивые эмоции. Она содрогалась в отвращении, но была в восторге; стыдилась, но в то же время торжествовала. В Зеринге чувствовались подспудная сила и власть, и это придавало потрясающий оттенок их отношениям. В силу происхождения Арлетти часто приходилось терпеть издевки и оскорбления, несмотря на известность. Но теперь, когда рядом с ней Зеринг, никто не посмеет даже бросить кривой взгляд в ее сторону. Ее положение в «избранном кругу», как называла его Жози, обрело незыблемую прочность.

Ганс-Юрген с тревогой покосился на нее:

— Надеюсь, ты не расстроилась?

— Будь ты на десять лет старше, — пробормотала она, — ты вряд ли поступил бы вот так.

— Но я не старше на десять лет, — спокойно и уверенно ответил он. — Я такой, какой есть. И любому, кто тебя заденет, придется иметь дело со мной.

Арлетти положила нож с вилкой на стол.

— Давай поднимемся к тебе в номер.

* * *

Спустя три недели, направляясь на встречу с Джеком, Оливия и тревожилась, и радовалась. К этому времени уже должны были проявить отснятые ею пленки и оценить пользу от ее усилий. Было бы замечательно сбить спесь с Джека, но вдруг ее ждет откровенная издевка?

Когда девушка подошла к хижине, дверь была распахнута настежь. Джек сидел за импровизированным столиком из перевернутой бочки, на котором разместились бутылка вина, два спелых персика и домашний крестьянский пирог.

— Воскресный обед, — лаконично провозгласил Джек, жестом приглашая девушку присесть на перевернутое ведро. — Надеюсь, тебе нравится tarte de brie[39].

Я постоянно голодная, — призналась Оливия. — И готова съесть что угодно. Что за повод?

— Небольшой праздник.

Она всмотрелась в лицо американца.

— Ты хочешь сказать, что снимки вышли неплохие?

— Не просто неплохие. — Впервые за все время их знакомства она увидела, как Джек улыбается: словно солнечный луч блеснул над скалистой горой. — Они чертовски хороши!

— Правда? — Оливия вспыхнула от удовольствия.

— Почти все кадры получились идеально. — Джек протянул ей бутылку: — Вот, выпей.

— Спасибо!

— Неужели руки