Библиотека счастливых - Кали Кейс
– Ну, нет, в этой машине уже есть одна писательница, вполне достаточно. Идем?
– Идем.
Мы выходим из машины. Я шагаю следом за своими спутниками, передвигая ноги как автомат и пытаясь остановить затопивший мою голову поток мыслей. Сейчас нельзя бросать Камиллу, мы ей нужны, я ей нужна. Но кровь у меня заледенела, легкие застыли, слюна стала вязкой, как смола, а тело – негнущимся. Леонар звонит. Камилла крепче прижимает к себе Коко, которая так и осталась сидеть у нее на руках.
Я держусь в тени позади них. Во мраке.
А потом все происходит как в фильме, как будто я смотрю кино. Дверь открывает женщина лет пятидесяти, она держится скованно, на ее лице страх мешается с радостью. Леонар, выступив вперед, вежливо здоровается с ней за руку и представляет нас. В нескольких словах объясняет, кто мы такие, добавляет, что это я несколько дней назад ей звонила, и чуть отступает в сторону, чтобы освободить проход и чтобы она могла нас увидеть.
Когда Камилла, которая пряталась у него за спиной, оказывается перед матерью, та подносит к губам дрожащую руку, приближается с таким видом, как будто не может поверить в происходящее, и долго смотрит на дочь. Глаз не может отвести от ее лица и даже не замечает Коко, которая все еще льнет к девушке. Затем, не в силах дольше сдерживаться, пробегает те несколько шагов, что отделяют ее от дочери, и заключает Камиллу в объятия. Снова и снова прижимает ее к груди. Камилла со слезами на глазах опускает голову ей на плечо, и обе надолго замирают в таком положении. Наконец-то долгожданная встреча состоялась. Наконец-то могут утихнуть ссоры, распри и обиды.
Хотела бы я обрадоваться, хотела бы улыбнуться, но признания Камиллы лишили меня дара речи, и я чувствую себя бесконечно несчастной. Оказывается, моему великодушию и самопожертвованию есть предел. Это сильнее меня, я больше не могу откликаться. Коко отвлекает меня от моих мыслей, начав повизгивать и хлопать крыльями. Маленькой чайке, несомненно, надоело быть зажатой между Камиллой и ее матерью, и она дергается, давая это понять. Виржини отстраняется, всхлипывает, утирает слезы и извиняется. С недоумением смотрит на Камиллу, а та, показав на птицу, объясняет:
– Это Коко. Наша чайка. Она живет с нами в Сен-Мало.
Виржини, ни о чем больше не расспрашивая, – думаю, с учетом всей ситуации это не кажется ни самым странным, ни срочно требующим разъяснений, – приглашает нас войти.
Несколько картин на библейские темы и распятий на стенах подтверждают нам, что родители Камиллы все такие же ярые католики.
Виржини ведет нас в гостиную, предлагает сесть, наливает чай. На низком, из темного дерева столе – печенье и шоколад на тарелках с цветочным рисунком. Я устраиваюсь рядом с Леонаром, как можно дальше от Камиллы, она явно не понимает, в чем дело, почему я выбрала это место, – сама она сидит на диване между своей матерью и нашим старичком.
Никто не знает, как начать разговор. Камилла оглядывает комнату, потом снова поворачивается к матери и тихо спрашивает:
– А… папа где?
Поерзав, Виржини опускает глаза, ставит чашку, как будто боится пролить чай, сглатывает и, собравшись с силами, отвечает:
– Он у себя, наверху. Честно говоря, Шарль еще не уверен, что спустится. Он… ты же его знаешь, он довольно импульсивный человек, ему трудно справляться с ситуацией и с собственными чувствами.
Лицо Камиллы омрачается, на него ложится тень разочарования.
– А мне? Он думает, мне легко было вернуться сюда после того, что вы сделали? Думает, так просто возобновить отношения, несмотря на обиду? Мне было ужасно больно оттого, что меня вот так выгнали, я почувствовала себя брошенной в один из худших моментов моей жизни. Меня бросили люди, которых я любила больше всего на свете и кому больше всего доверяла. Я осталась одна после…
– Мы могли бы забыть об этом и двигаться дальше.
– Забыть? Нет, это не… Как ты можешь так говорить?
Камилла повышает голос, она в ярости, мать съежилась в кресле, чашка, за которую она снова взялась, опасно подрагивает, а я смотрю на них и чувствую себя так, будто душа моя покинула тело. Внутри у меня до того пусто, что ни слова не могу произнести, я снова погрузилась в привычную боль. Леонар с обычными своими спокойствием и уверенностью вклинивается между женщинами:
– Камилла хочет сказать, что никогда не забудет, но это не означает, будто она не любит вас. Ей хватило сил сюда приехать, чтобы с вами поговорить и сделать шаг к прощению. Думаю, это у вас взаимно. Я лучше многих понимаю все про семейные ссоры, у меня самого разладились отношения с дочерью. Она на меня обижена, потому что я слишком долго о ней не вспоминал, и дочь чувствовала себя заброшенной тогда, когда я был ей особенно нужен. Ребенку всю жизнь нужны родители, почему-то, несмотря на наши многочисленные ошибки и на впечатление, что мы далеко не образцы для подражания, остаешься для них опорой, на которой все держится, корнями, деревом среди урагана и незыблемой скалой. Не всегда нам удается соответствовать всем их ожиданиям, потому что у нас разные мнения, разные убеждения, и бывает, что попросту недостает сил…
Под конец голос у Леонара срывается от волнения. За этим следует неловкое молчание. И разговор, и встреча после долгой разлуки начались скорее неудачно, и я пытаюсь найти тему, которая помогла бы разрядить обстановку и снизить напряжение, но ничего в голову не приходит. Мне так хотелось бы что-то сделать, так хотелось бы поддержать Камиллу в этот важный для нее момент. И пока я тщетно ищу, что сказать, – мозг мой явно так же заморожен сейчас, как и сердце, – Леонар, глубоко вздохнув, снова начинает говорить, цитирует странно торжественным тоном:
– «Снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы».
– Вы знаете послание апостола Павла к Колоссянам…
– Да, немного. Я в свое время очень интересовался религиями, не столько по убеждению, сколько из желания их понять, понять их воздействие на людей…
Вот не думала, что Леонар настолько образованный человек. Я уставилась на него так, словно он вместо шляпы нахлобучил на голову блин. Довольный произведенным впечатлением, старик шепчет, наклонившись ко мне:
– Люси, закройте рот.
Я повинуюсь, а то еще немного, и мама Камиллы окончательно бы решила, что я умственно отсталая – мало
