Библиотека счастливых - Кали Кейс
Простите. Простите. Простите.
Со вздохом оседаю на стул так тяжело, словно задница моя весит столько же, сколько гиппопотам, а душа – сколько дохлый осел. Наливаю себе кофе, глядя на унылые лица моих друзей. Леонар отпивает глоток, смотрит на стул, на котором обычно сидела Вивианна.
– Вот не думал… что без нее станет так пусто.
– Так и кажется, что вот-вот она прибежит со своей метелкой, – печально откликается мама.
– Мне даже хочется в ее честь три раза подряд убрать в кухне, – шепчет Камилла, поставив на стол тарелку с блинами и усевшись.
Но есть никому не хочется, и горячие блины остаются сиротливо стоять перед нами.
– Это я спросила у нее, может ли она распродать свои запасы книг, – у меня срывается голос. – Я не знала, что…
Леонар кладет свою теплую морщинистую руку на мою, и от этого я окончательно расклеиваюсь.
– Вы не знали, Люси, но она-то знала. Вы не виноваты. А Вивианна хотела как лучше.
Я поднимаю заплаканные глаза:
– Великолепный результат…
– У нас все еще остается библиотека, не так уж плохо, – говорит мама.
Она, несомненно, хочет поднять мне настроение, но пока что я не готова стать оптимисткой. Во рту у меня горький привкус поражения. И мне хотелось бы вытошнить это поражение.
После еды, которую никто не ел, все расходятся, стараясь держаться подальше друг от дружки, подальше от печали, которая читается в наших глазах и возвращает нас к действительности.
Сегодня мы библиотеку не открываем. И всю мартовскую неделю, которая следует за госпитализацией Вивианны – тоже. Симон заверил нас, что она уютно устроилась в своей новой комнате и отдыхает. И еще сказал, в течение первых двух недель навещать ее нельзя – мы-то уже готовы были прыгнуть в мою «твинго», чтобы отвезти ей блинчиков и ее любимую метелку.
Я с ума схожу, представляя себе, как она там одна, вдали от нас, да еще и в незнакомом месте. Люси, вспомни – она сама попросила положить ее в клинику. Вивианна, должно быть, считает это самым лучшим выходом, думает, что там ей помогут. Уважай ее выбор.
Совесть моя всегда подсуетится вовремя, но все равно мне трудно примириться с решением Вивианны.
Мне ее недостает. В доме без нее пусто.
И после всей этой истории я чувствую невероятное разочарование. Стараюсь вкладывать все свои силы в проект, что-то менять к лучшему, врачевать душевные раны окружающих, но, должно быть, я на это неспособна. Тогда что же мне делать?
Все время хочется уединиться, и потому я много времени провожу в своей комнате и часами хожу по морскому берегу, чтобы проветрить голову. Дом навевает мне слишком мучительные воспоминания.
Стеллажи: Вивианна обмахивает их своей любимой метелкой.
Полки: Вивианна, улыбаясь, расставляет книги.
Ее комната: Вивианна выбирает, что надеть, и в конце концов накидывает свою неизменную розовую шаль.
Я закрыла дверь в ее норку, чтобы создать впечатление и иллюзию, будто она по-прежнему там. Больно видеть застеленную кровать и пыль, которая оседает на ее вещах и на мебели. Она терпеть не может пыли.
Туалет и ванная: Вивианна «раскладывает по местам» мои блокнотики – рядом с махровыми полотенцами.
Ковер в гостиной: Вивианна плачет и бормочет «все кончено».
Дни кажутся бесконечно долгими, мне больше не за что держаться.
Я возвращаюсь после долгой прогулки по пляжу. Леонар встречает меня в прихожей – прямой как палка, с решимостью во взгляде – и заявляет тоном, не допускающим никаких возражений:
– Нам надо поговорить.
– Только не сообщайте, что хотите со мной расстаться. Я в таком состоянии, что мне от этого не оправиться.
– Что-то вы сегодня с утра остроумием не блещете.
Собираюсь ему ответить, но Леонар не дает.
– Ладно, пошутили – и хватит, – тут же прибавляет он. – Пойдемте в гостиную. Я заварил чай.
Снимаю отсыревшее под дождем пальто, разуваюсь, распускаю мокрые волосы, чтобы они быстрее высохли, и иду следом за Леонаром. Он садится в кресло, наливает в две чашки горячий чай, придвигает одну ко мне и серьезно на меня смотрит. Мне становится страшно – вдруг он сейчас сообщит, что смертельно болен? Но старик говорит всего-навсего:
– С тех пор, как уехала Вивианна, все в этом доме друг от друга шарахаются. Вы нас избегаете, потому что вам кажется, будто вы провалили какую-то высокую миссию, ваша мама, похоже, все время сердится, потому что ей хотелось бы, чтобы вам стало лучше, но этого не происходит, а Камилла, завидев вас или меня, жмется к стенке, потому что ей явно хочется избежать разговоров о ее будущем. Так продолжаться больше не может!
Я едва чаем не поперхнулась – надо же, каким проницательным оказался наш ворчливый дедуля. И единственное, что я способна ему ответить:
– Вы правы.
– «Вы правы» – и?
– Что – «и»?
– Я жду ваших предложений, как нам это уладить.
– Я не знаю. С тех пор как вы все сюда перебрались, я старалась для всех что-нибудь придумать, и все…
– Только не говорите «рухнуло».
– Рухнуло.
Он сурово смотрит на меня.
– Вы делали все, что могли, чтобы нам помочь, и мне кажется, все мы это сознаем. Может, соберемся сегодня вечером, вкусно поужинаем и поговорим?
– «Вкусно поужинаем» – это же только для красного словца? Потому что мы, мне кажется, рискуем, если соберемся на кухне все вместе. А Камилла ничего не готовит с тех пор как…
С тех пор как произошла эта драма, если не считать того первого утра, когда она напекла блинов (и в конце концов отдала их Коко и Шиши, потому что никому из нас ничего в рот не лезло), мы изменили своим привычкам и больше ни разу вместе не ели. Поняв это, Леонар предлагает:
– Может… сварим макароны?
– Вы умеете варить макароны?
– Ну… Закажем пиццу!
– Договорились!
Вечером Леонару поручено привести на кухню Камиллу, а я беру на себя маму, которая пока что читает в своей комнате этимологический словарь. Сегодня днем я видела, как Камилла расставляла по саду тазики – наверное, чтобы собирать в них дождевую воду и потом поливать цветы и огород. Затем она обошла все комнаты и везде смахнула пыль метелкой. Я сделала из этого вывод, что ей надо было чем-то занять руки и голову.
Стол накрыт на четверых. Я зажгла свечи для уюта, Леонар откупорил бутылку красного вина. Зачем все это? Чтобы
