Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Они на самом деле Петров и Иванов? – Она пропускает мимо ушей его слова.
– Шутки шутишь, – горько улыбается Виктор Юрич. – Отцу бы это не понравилось. Ровно год прошел?
– Не ровно.
– Н-н-да… – Он стучит пальцами по столу. – Знаешь, если об этом узнают поганые блогеры, всякие заморские предатели родины, иноагенты, мать их, это все плохо закончится. Знаешь, что они напишут?
Она молчит.
– Не знаешь. А я знаю. Дочь героя страны пошла по сомнительной, криминальной дорожке. Что-нибудь такое. Накидают еще: алкоголичка, наркоманка, простит… – Он замолкает. – Скажут, что твой отец на самом деле никакой не герой… А потом еще перекинут это все на страну. Мол, все такие. Симптоматично – скажут! Тебе это надо? Мне это не надо.
Карина молчит.
– Еще раз. Ты хочешь, чтобы кто-то оскорбил память о твоем отце? О настоящем герое.
Теперь она мотает головой.
– Хорошо. Еще вопрос. Ты пошла по криминальной дорожке?
Карина опять мотает головой.
– Вот и хорошо. Я позвонил ректору колледжа на всякий случай. Поинтересовался твоей успеваемостью. Прости. Это просто на всякий случай. Оценки – это же, типа, как… первый, ну…
– Симптоматично, – подсказывает Карина.
– Тревожный звонок? – подсказываю я.
Он бросает на меня удивленный взгляд: «Оно живое?».
– Пока нет тревожного звонка. С оценками у тебя все хорошо. И это очень хорошо. Ректор вообще от тебя без ума. Говорит, самая активная, лучшая во всем. Я прямо выдохнул. Сказал, что звоню просто так. Забочусь о дочери близкого друга.
Виктор Юрич бросает взгляд в окошко, как будто оттуда можно хоть что-то разглядеть, кроме дня и ночи. Потом смотрит на меня. Мне остается надеяться, что мое дело они не пытались отыскать в какой-нибудь общей базе МВД. Если бы искали, обязательно узнали бы причину, по которой мне срочно пришлось поменять колледж, и начальник полиции начал бы разговор с ней со слов «Держись от этого парня подальше».
– Ну ладно, идите домой, – едва заметно отмахивается он.
Карина тянет руку к стопке приглашений, но начальник полиции успевает прихлопнуть макулатуру волосатой рукой.
– Это же не запрещенка? Твой Экзю… при. Имя гомо… гомосекское. Какое-то. Гей-пропаганда есть?
– Не знаю даже. А вы почитайте на самом деле, может, что-нибудь найдете сомнительное.
Он качает головой.
– Оставь. Отдам парням, за ночь все поклеют. Идите.
Мы выходим в коридор и слышим:
– Карина. Отец бы тобой гордился. Но не этой историей. Пожалуйста, исправляйся. И жду тебя на День города! Будешь читать речь о том, как важно учиться и любить страну.
Пишу сообщение маме, что все хорошо и скоро буду. Карина идет слишком быстро. Еле ее нагоняю. Молчим. Хотя, наверное, как в каком-нибудь кино, я должен был аккуратно заговорить о ее утрате. Выразить соболезнования. Дать возможность излить душу, не потому, что так мы стали бы ближе, а потому, что ей – героине – это было нужно. И Карине, скорее всего, это нужно. Потому что всякий раз, а при мне это было три раза, три, когда заходил разговор об ее отце, она сразу менялась в лице. На глазах появлялись слезы, и всегда она их будто отметала. Она живет, как жила бы в нормальном мире – там, где все отцы живы, а над головой то мирное небо, которое папы и мамы теперь желают друг другу на всех праздниках.
Когда я ускоряю шаг и поднимаю руку, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание, рядом замедляет ход машина.
– Прокатить, красотка? – спрашивает водитель, игнорируя мое присутствие.
– Че ты ломаешься? – добавляет второй. Кавказские акценты. Просто супер. Из полицейского участка в руки этих.
– Езжайте куда ехали, – отвечает она.
– Э, ты че такая дерзкая?! – радостно взвизгивает водитель, будто держал фразу из прошлого десятилетия для этого момента.
– Идите к черту. – Она ускоряет шаг. Я за ней.
– Таких, как ты, надо закидывать в багажник и увозить на перевоспитание к нам, жи есть.
Я могу воззвать к их рассудку, указав на то, что это девочка, скажу, что ей всего шестнадцать лет и это будет совсем с их стороны не по-мужски. Но думаю, моя попытка закончится тем, что я окажусь в снегу с разбитым носом.
– Че ты делаешь, э! – кричит водитель. Пассажир вылезает из медленно едущей машины.
– Тормози, да, просто пообщаться хочу, – отвечает тот, непонятно, водителю или Карине. – Эй, подожди.
В этот момент я совершаю самый храбрый поступок в жизни, после выхода на дебаты. Встаю между ним и Кариной.
– Опа-опа! Пи-и-издец, че происходит, – почти смеется он. – Иди, да, отсюда! – Он просто хватает меня за лицо и толкает в слякоть. Я падаю.
– Даник! – вопит Карина и дергается ко мне, но дорогу ей загораживает этот подонок.
– Тормози, да. Целый он. Кинь номера, по-братски.
– Я сейчас начну кричать, – грозится она.
– Тогда я возьму снег и затолкаю его тебе в рот, поняла? Ах, сука! – Подонок вспрыгивает, как напуганный кот. Под его ногами разбивается брошенный мной то ли лед, то ли кусок утрамбованного снега. – Да ты охуел!
Я хватаю еще один, большой, как моя голова, и заношу обеими руками.
– Тормоза-тормоза! Че за суета. – Водитель, смеясь, подходит к нам. По внешнему виду он то ли пьян, то ли под чем-то, а еще по внешнему виду это тот самый двоюродный брат Джамала. Мы встречаемся с ним глазами, и, кажется, он меня не узнает. – В натуре ты заряженный. – Он указывает пальцем на холодный снаряд, который я все еще держу над головой.
– Я его разъебу! – орет на всю улицу второй. Его красные глаза вылезают из орбит. – Сука, в жопу засуну тебе этот лед! – Водитель его отталкивает, чуть ли не падая со смеху.
– Оставь, да, школьника, баран.
– Эй, на, – Карина протягивает ему горящий экран телефона. – Фоткай! Вот! Мой номер… отстаньте от нас.
– Че?! – Второй будто вспоминает, что тут есть Карина.
– Ты же хотел мне позвонить.
– Бля, если он не работает… – Парень выхватывает Каринин айфон, переписывает номер, а затем звонит на него.
Она достает из рюкзака другой телефон, старенький, кнопочный, и показывает его.
– Все? Доволен?
– Вот же он – телефон для харамных движений! – объявляет водитель. – Чисто чтобы родаки не знали, с кем ты там мутишь.
– Идиот, это семейный номер, – отвечает она.
– Ну
