Республика счастья - Ито Огава
Вечер выдался зябким, и уже к середине ужина вся наша троица перебралась за котацу.
― Горячее саке за семейным котацу? Да мы просто идеальные супруги, тебе не кажется? — пошутила я, надеясь растормошить притихшего Мицуро. Но вместо ответа он лишь поднял руку и быстро протер глаза.
— Эй… Ты что, плачешь? — удивленно спросила я.
Лицо его покраснело. Похоже, алкоголь он переносит так же плохо, как холод: когда выпьет даже немного, у него слезятся глаза.
— Да нет, просто… — встрепенулся он и нарочито бодро почесал щеку. Но слезы, невзирая на это, бежали одна за другой.
— Просто я и представить себе не мог… что еще когда-нибудь… снова…
С этими словами он рухнул ничком на стол.
— Па-ап? Ты чего? — испугалась Кюпи-тян.
Пыдя на них, я тоже не сдержала слез.
— Все в порядке, — сказала я. — Папа плачет от радости…
Клубы пара, валившие от белого риса и мяса в сливочном соусе, искривляли пространство перед глазами. Вот такие моменты, раз за разом откладываясь в нашей памяти, постепенно и делают нас семьей, подумала я.
— Устрицы фри еще горячие, Морикагэ-сама! Отведайте, пока не остыли… — поддразнила я мужа, все еще уткнувшегося носом в стол. Наконец он поднял опухшее от слез лицо.
— Н-ну, тогда… п-прекрасная госпожа, выпей со мной! — потребовал он. И, подняв бутылочку, подлил мне саке — да так, что перелилось через край.
Я оглянулась на часы: еще не было и восьми. Но на улице царили такие тишь и мрак, словно мы застряли в самом сердце ночи.
— Завтра с утра, если будет солнышко, пойдем на первую молитву в храм Юйва́ка-ми́я! А на обратном пути свернем к источнику и наберем первой в наступившем году горной воды. Все согласны?
— Ха-ай! — хором воскликнуло мое семейство.
Бутылочка совсем опустела, и я встала, чтобы подогреть очередную. Взяла высокий латунный ковшик, налила в него из большой бутыли, присланной отцом Мицуро, домашнего саке «Суйгэ́й», что означает «Пьяный кит», которым так гордятся у них на Сикоку. Поместила ковшик в только что закипевший чайник…
Наверное, я тоже немного захмелела. Совсем чуть-чуть. Но каждый раз, закрывая глаза, видела мириады звезд.
4. Мисо с лопухами
В первый же день нового года раздался звонок в дверь. Я бросилась в прихожую.
— С Новым годом! — услышала я из-за двери. Кто же это? Впрочем, кого бы я ни увидела, — это все-таки посетитель, которого нужно принять по всей форме. Окинув критическим взглядом свою одежду, я отперла магазин. В ходе новогодней уборки Мицуро смазал чем-то пазы входных дверей, и теперь деревянные створки раздвигались очень легко.
От увиденного я потеряла дар речи.
— Что вы здесь… делаете?! — выдавила я секунд через пять.
Эта женщина была неисправима. На шее — все то же пестрое, как у буддийских отшельников, ожерелье, на губах — алая помада. Кричащая мини-юбка, чулки в сеточку, босоножки на шпильках.
— Я вернулась в свой дом! — ответила Леди Баба. — Что же в этом плохого?
Я шагнула к ней. От нее несло вульгарными духами.
— Свой дом ты бросила на меня, когда умотала неизвестно куда. А теперь собралась в него возвращаться? Не морочь-ка мне голову. Ступай на все четыре стороны. Этот дом больше не твой.
— Я смотрю, ты замуж вышла? — Она ткнула подбородком в сторону новенькой таблички с фамилией Морикагэ. А затем порылась в своей сумочке, достала сигарету и уже чиркнула зажигалкой, когда я опомнилась:
— Здесь не курят! Убирай сигарету.
— Вот зануда! — буркнула Леди Баба. Затянувшись разок, она выбросила окурок на землю и притоптала носком босоножки.
— Что тебе нужно? Немедленно уходи!
— А где моя отосида́ма[88]? — проблеяла она капризно и протянула руку. — Ну же? Я жду!
— Что?! Ну извини. В твоем возрасте новогодние подарки уже не клянчат. Тем более матери у дочерей. Кончай выделываться и вали отсюда. И чтоб я тебя больше не видела! А тронешь хоть пальцем мою семью — пожалеешь, ты поняла?!
Я снова стала прежней крутой девчонкой. Хоть плачь, хоть смейся: не перепалка, а перетягивание каната. Леди Баба против оторвы-гангурд… Ну, и кто кого?
Но тут из глубины дома послышалось:
— Хатоко!
И я наконец-то проснулась.
— У тебя все в порядке?
Мицуро смотрел на меня с тревогой.
— Кажется, мне приснился кошмар, — ответила я.
Сердце все еще колотилось как бешеное. Описывать свой сон я не стала. Ведь о том, кто такая Леди Баба, я даже мужу не рассказывала до сих пор.
— Можно я к тебе?
Он молча приподнял краешек своего одеяла. Я юркнула к нему, и мы прижались друг к другу, словно бобы в стручке.
Над дверью спальни висели три надписи какидзомэ́ — новогодние иероглифы, которые каждый из нас прописал накануне[89]. Пожелания у всех получились самые жизненные. Мне в этом году захотелось изобразить огромный, во всю страницу, иероглиф «смех» (笑). А Мицуро наворотил настоящий шедевр аж из четырех знаков: «семейное счастье» (家族安全).
Видимо, тепло, исходившее от Мицуро, меня успокоило, но когда я закрывала глаза, Леди Баба больше не появлялась. Хотя при мысли о том, что первый же сон в новом году был о ней, у меня засосало под ложечкой. Не слишком ли я расслабилась оттого, что давненько ее не видала?
Хорошо, конечно, что это всего лишь сон. Но, с другой стороны, в том, что Леди Баба забралась в мои сны, было что-то пугающее. Получалось, она уже захватила мое подсознание? Я представила, что однажды она вот так, без предупреждения, заявится в этот дом, и в страхе прижалась к мужу. Но Мицуро, как видно, понял это по-своему.
Его ласки щекотали меня, и я чуть не рассмеялась. В такие минуты мне всегда кажется, что мы с ним играем в доктора и пациента. Но он относится к предварительным ласкам так основательно, что сумел убедить меня и на этот раз. В итоге мне осталось беспокоиться только о том, чтобы нас не услышали ни Кюпи-тян в своей спаленке за стеной, ни тем более госпожа Барбара в соседнем доме.
Я, конечно, стесняюсь, когда он дразнит меня везде, где ему вздумается, но зато он ― единственный, кому это позволено.
* * *
Новый год еще только начался, а потрясающие события уже происходили одно за другим.
Шестого января, ближе к полудню, в магазин заглянул Барон. Оказалось, он уже много лет ходит в горы за первыми в году дикоросами. А теперь решил угостить и нас.
Омежник,
