Странные звери Китая - Янь Гэ
* * *
Художница Лефти слегка тронулась умом. Она снова и снова звонила мне и рассказывала истории о себе и своем звере. Я догадалась, что ей больше не с кем поговорить, и спросила:
— Что вы хотите в обмен за эти рассказы?
Она ничего не хотела: у нее уже имелось все, и больше ей нечего было ждать.
Время от времени я видела ее фото в газетах. Красивую художницу непременно кто-нибудь да полюбит. Молодой, состоятельный мужчина с оживленно горящими глазами.
По телефону она рыдала:
— У меня начались головные боли, мысли все время путаются, я уже не знаю, кто я…
Она не могла найти своего печального зверя — того, кто принадлежал ей. Она его приручила. Он всегда был рядом, чаще всего молча, его тянули к себе темнота и сырость, он любил мороженое, у него был добродушный нрав и ничего не выражающие глаза, он предпочитал ходить без одежды, бродил голышом по квартире — и она рисовала каждое его движение и завораживающее зеленое пятно на животе, которое, как ей казалось, почему-то становилось все больше и больше.
Тело у него было прохладное, а потому летними ночами трудно было удержаться от соблазна прикоснуться к нему. Временами он издавал негромкие стоны, временами что-то говорил, но в основном предпочитал первое. Он ведь был зверем. Чешуя у него на ноге светилась ослепительным светом.
Возможно, он действительно был потомком древнего поэта и унаследовал от него меланхолическую натуру.
Я снова зашла в ту галерею, где Лефти проводила свою выставку, но оказалось, что все портреты Юна уже проданы. Я спросила у владельца галереи, кто же их купил. Тот отнекивался, не хотел говорить, так что мне пришлось назвать имя Чарли.
— Это был господин Хэ, — сказал владелец. — Хэ Ци.
Хэ Ци. Хэ Ци… Я быстро отыскала его фото — это его я совсем недавно видела в газетах. Тот самый молодой человек, который встречался с Лефти, сын известного в Юнъане строительного магната.
* * *
Господин Хэ Ци, как оказалось, читал мои книги. Я сидела в его гигантской приемной, сжимая в руке чашку кофе «Голубая гора», и никак не могла как следует сосредоточиться.
Я спросила:
— Это вы купили все портреты того зверя?
— Да, — кивнул он, и на его сияющем лице не было и намека на уклончивость.
— Зачем?
— Я влюблен, — ответил он, все так же улыбаясь.
— Влюблены?
— Да.
Я поколебалась.
— В зверя или в художницу?
Он улыбнулся и ничего не ответил.
— Он умер, вы же знаете, — сказала я.
— Кто?
— Зверь.
— Умер? Он не умер, его душа бессмертна.
— Я хочу сказать…
— Разве это имеет значение? Я с нетерпением жду вашего следующего романа.
* * *
Ткацкая фабрика «Пинлэ» находилась в низовьях реки Кунцюэ. Она производила добротно сшитые одеяла, простыни и полотенца, которые находили сбыт по всей стране. Поскольку самцы печальных зверей славились умелыми руками, они заняли эту нишу почти целиком — можно сказать, доминировали на рынке Юнъаня. Жизнь у них была нелегкой: правительство обложило их высокими налогами.
Чарли шепотом передавал мне то, о чем наши лидеры говорили в кулуарах. Он утверждал, что все их расчеты держатся лишь на кротком нраве печальных зверей, иначе уже давным-давно разразился бы бунт!
У входа в комплекс Лэе располагалась крупнейшая в Юнъане оптовая база мороженого. Там слонялась компания детенышей-самцов, не сводивших глаз с двери магазина. Я спросила одного из них, не хочет ли он вафельный рожок. Детеныш энергично закивал.
Я купила ему порцию мороженого, и он тут же с радостью принялся ее уплетать. Уселся напротив меня и сказал:
— Ты хороший человек, тетя.
— Зови уж тогда старшей сестрой, что ли.
Он послушно поправился:
— Сестра.
Я спросила, сколько ему лет. Он сказал, что пять.
Мы сидели в скверике возле комплекса Лэе. Стены вокруг были увиты несколькими слоями плюща, и от этого здания походили на бесчисленные огромные деревья, где райские птицы отдыхают на ветках после долгого перелета.
— Что ты там рассматриваешь? — спросил он.
— Тут так красиво.
— Что это у тебя на лице? — В глазах маленького зверька мелькнул испуг.
— Улыбка, — ответила я.
— Улыбка?
— Да.
— А почему я так не могу?
— Тебе нельзя улыбаться, — разъяснила я. — Если ты улыбнешься, то умрешь.
— Понятно, — кивнул он. — Как интересно…
Он был, казалось, совершенно спокоен, а вот
мне сделалось не по себе.
— Вы называете это улыбкой, а мы — болью, — грустно произнес он. — Мой папа говорит: когда боль доходит до предела, мы умираем.
— Хочешь еще мороженого? — спросила я, чтобы сменить тему.
— Да, пожалуйста.
Я купила ему новую порцию, и он так же радостно набросился на нее. И тут вдруг откуда-то издалека донесся протяжный крик — словно рев самой природы.
Звереныш сказал, что ему пора домой.
— Прощай, старшая сестра. Ты такая хорошая — вот я вырасту и женюсь на тебе.
Я снова улыбнулась:
— Молод ты для меня. Да и вообще, ты не можешь на мне жениться: я ведь человек.
— Могу. Папа говорит, что могу, только тогда ты будешь смеяться.
— Смеяться?
Он повернулся ко мне, и его силуэт в сумерках походил на силуэт какого-то божества.
— Да. У вас, у людей, говорят — умрешь.
* * *
В следующий раз, когда я увидела Чарли, вечного нарушителя спокойствия, в баре «Дельфин», с ним была уже другая девушка. Я спросила:
— Ты знаешь, что Хэ Ци скупил все портреты печального зверя Нефти?
Чарли покосился на меня.
— Конечно знаю. А шум-то к чему? Неудивительно, что ты так ничего в жизни и не добилась.
Затем он добавил:
— Это я свел их друг с другом. Хэ Ци увидел картины и стал приставать ко мне, чтобы я познакомил его с Лефти. Я и дал ему номер ее телефона.
— А потом?
— А потом всё как у всех. Хэ Ци позвонил и сказал, что они наконец встретились. Зверь его очаровал.
— Тот самый зверь?
— Да. Хэ Ци сказал, что без ума от него.
В ту ночь мне позвонила Лефти. Между ней и Хэ Ци уже полыхала сумасшедшая страсть, и она совсем забыла о своем звере. Я сказала немного сердито:
— А я-то думала, вы его любили.
Она помолчала, а затем спросила:
— А бывает любовь между людьми и зверьми? Я не говорю о тех, что выходят замуж за богатых людей после всех этих операций и гормональных уколов, — они верят, что они люди. Я о тех, что остались зверьми. Они могут любить
