Белая линия ночи - Халид Аль Насрулла

Первое время в должности Цензору не давала покоя мысль: что, если он по какой-то причине пропустит в печать книгу, содержащую запретное слово или нехорошую идею? Что, если одна такая ошибка обессмыслит весь его кропотливый труд? Однако довольно скоро он познакомился с внутренней кухней подразделения и узнал, что в Отделе принято обращаться друг к другу за помощью и решать все спорные вопросы совместными усилиями. Если же мнения сотрудников разделялись, в дело вступал куда более опытный Начальник. Как утверждал сам Начальник, ему достаточно одной страницы, чтобы определить, будет ли в книге что-нибудь предосудительное или нет. Коллеги говорили, что он и впрямь обладал хорошим чутьем и, можно сказать, видел книги, точно людей, насквозь.

Время от времени Начальник любил предаваться воспоминаниям. По его словам, много лет назад, когда он только пришел на работу, в Отделе царил страшный кадровый голод.

– Чтение – это большой труд, не стоит его недооценивать, – говорил Начальник. – Мы проводим над книгой день за днем как минимум по шесть часов в сутки, не поднимая головы, и все листаем да листаем эти бесконечные страницы – белые, желтые, пыльные, изъеденные насекомыми… Согласитесь, довольно-таки суровая профессия.

Действительно, для такой работы нужно было обладать особыми свойствами характера. Далеко не каждый человек может сесть и залпом прочитать хотя бы десять страниц. Начальник знал случаи, когда люди увольнялись из Отдела уже после первого рабочего дня. Бывало так, что он оставался единственным сотрудником в Отделе. Тогда ему приходилось проводить в обществе книг все свободное время: и дома, и на пляже, и на рынке, и даже в отпуске.

Поначалу Цензор расправлялся с выделенной ему на неделю порцией из пяти книг за два-три дня, но очень скоро понял, что такой темп работы отнимает у него время на чтение для души, и перестал сдавать книги раньше срока, чтобы Начальник не смог выдать ему новых. Конечно, ему доводилось работать и с довольно любопытными вещами, однако чаще всего он имел дело с чем-нибудь вроде «Гальванических цепей в солнечных батареях» и «Развития сельского хозяйства в странах Южной Америки». Сотрудникам не запрещалось меняться книгами, но с такими унылыми и непривлекательными опусами, разумеется, каждому приходилось работать самому.

Из-за давящего чувства ответственности атмосфера в Отделе была весьма напряженной: судьба книги зависела от настроения того, кто ее читает, ведь именно в его власти было и казнить, и миловать. Случалось так, что в процессе написания отчета по очередной книге кто-нибудь из сотрудников ни с того ни с сего начинал громко плакать, не в силах толком объяснить причину своих слез, хотя причина эта была очевидна: подписывать смертный приговор полюбившейся книге было невыносимо больно. Доходило до того, что на этой почве сотрудник мог на определенное время выйти из строя, и тогда коллегам приходилось его подменять. Пожалуй, в каком-то смысле Начальник был прав: труд цензоров и впрямь можно было назвать суровым.

Подвергать сомнению решение сотрудников Управления было по меньшей мере глупо – едва ли нашелся бы кто-нибудь, способный вникнуть в тот или иной текст глубже, чем это делают цензоры. Тем не менее посетители литературных салонов регулярно высказывали свое недовольство решением Отдела по поводу очередной книги. В таких случаях Начальник говорил:

– Не слушайте никого и продолжайте выполнять свою работу. Те, кто вас упрекает, могут позволить себе эти упреки только благодаря вашему существованию. Если бы вас не стало, к ним тут же наведались бы совсем другие люди с куда более громкими голосами.

В Отделе цензуры понимали, что за особо идейными авторами могут стоять какие угодно силы. Поэтому сотрудникам было запрещено раскрывать, кто именно выносит решение о запрете книги к публикации, – не из-за норм конфиденциальности, а из-за прямой опасности для жизни. В этом заключался своего рода профессиональный риск работников Отдела: палачу всегда следует ожидать мести со стороны родственников жертвы.

С некоторых пор Цензор стал посещать литературные клубы и салоны, организованные просвещенными силами общества (назовем их так за неимением лучшего термина). Он старался присесть в каком-нибудь дальнем углу и никогда не участвовал в обсуждениях. Научившись оставлять в стороне эмоции, он нисколько не смущался, когда в его присутствии кто-нибудь заводил разговоры о запрещенных книгах или даже прямо высмеивал работу Управления. Поскольку завсегдатаи таких мест обычно хорошо знакомы друг с другом, со временем молчаливое присутствие Цензора стало их несколько смущать. Боясь спрашивать напрямую, все гадали про себя, кто он. Журналист? Или, может, подосланный сотрудник какого-нибудь ведомства? Некоторые шли в своих умозаключениях еще дальше и приписывали ему должность сотрудника уголовной полиции. Тем не менее они нисколько не стеснялись в выражениях, когда речь заходила о ремесле цензоров.

– Все, что они умеют, – это дрожать при виде какого-нибудь эдакого словца или мудреной метафоры, – услышал однажды Цензор. – Литература как таковая им совершенно безразлична, и плевать они хотели на такие мелочи, как писательская честность, не говоря уже о художественной ценности текста.

Цензор сохранял спокойствие, хотя в глубине души был не на шутку оскорблен. По дороге домой он чувствовал, как внутри у него все колотится. Но вдруг, смирив возмущение, он радостно и в то же время с опаской спросил себя:

– А что, если мне самому написать книгу?

2

Порой в голове у Цензора путались фразы и целые абзацы. Ему казалось, что предложение, которое он только что прочел, уже встречалось в книге ранее. Нередко он находил в каком-нибудь произведении идею и тут же вспоминал, откуда она позаимствована. Иногда ему удавалось верно предугадать развитие сюжета. Доходило до комичного: внезапно посреди чтения он заливался безудержным смехом и не мог сообразить, в чем причина. Лишь перечитав отрывок, Цензор понимал: он хохочет от ощущения, что находящийся перед ним текст отлично ему знаком – притом что он, конечно, никогда прежде не читал ничего у этого автора.

По ночам ему снились события из прочитанных книг. Он разговаривал с персонажами, задавал им вопросы, и во сне они представали перед ним так же живо, как во время чтения. Иногда в эти сны вплетались события из глав, до которых он еще не успел дойти. Впрочем, все это было довольно естественно для человека, который ежедневно проглатывал не менее двухсот страниц. В тех редких случаях, когда непредвиденные обстоятельства вынуждали Цензора читать меньше обычного, он очень огорчался и на следующий день непременно увеличивал норму, как бы восполняя недостачу. Взявшись за книгу, он всегда дочитывал ее до