Пес, который шел по звездам - Анна Шойом
На обратном пути в своем стареньком автомобиле Ингрид чувствует себя почти счастливой. Не то чтобы она больше не тосковала по Роши, просто решила потихоньку жить дальше. Она сама удивляется тому, как новая жизнь подталкивает ее вперед, прорастает сквозь воспоминания, боль и горе.
Ингрид пригласила на Рождество Тима, Энни и их сына Ланса с семьей. В последний раз они приезжали десять лет назад, когда Джерард был здоров. Они с радостью согласились. Ингрид отвыкла принимать гостей, но уж очень ей хотелось, чтобы растворился неприятный осадок, оставшийся после лета, когда пропал Роши.
Если ты все время занят, тебе некогда тосковать. Йога, пилатес, прогулки по лесу – все это полезно. И посттравматические практики, и бридж с друзьями, и девичник, устроенный Мириам… И еще один внезапный подарок – привязанность Кея. Благодаря ей Ингрид чувствует себя моложе.
Раз в неделю они ужинают вместе. А иногда и два раза. Не то чтобы они сговаривались, просто Кей все время рядом, и ей начинает казаться, что он испытывает к ней нечто большее, чем дружба. Может быть, ему нужна спутница, та, с кем можно поделиться впечатлениями и мыслями. Сегодня они договорились вместе пообедать во «Флагстаффе», в ресторане франко-американской кухни. Он расположен на горе, и оттуда открывается чудесный вид.
Вдыхая аромат вина, как заправский сомелье, Кей говорит:
– Недавно прочитал одну статью – там говорится, что от одиночества умирают чаще, чем от никотина. Представляешь?
Ингрид не сразу отзывается. Она задумчиво смотрит на него, не размыкая тонких, изящно очерченных губ. Ее гладкий лоб венчают седые волосы, скрепленные на затылке двумя длинными шпильками, как у японки.
– Может, и так, – говорит она медленно, словно пробуя слова на вкус. – Вообще-то, наше общество не слишком внимательно к тем, кто перешагнул рубеж шестидесяти лет, я уж не говорю о тех, кому за семьдесят… Мир вертится вокруг молодых, идет отчаянная борьба со старостью. Но кто согласится жить вечно?
– О чем пел Фредди Меркьюри, – кивает Кей, рассматривая свой бокал. Вино играет в свете свечи, оно живое, огненное, темно-красное, как рубин. – И чтобы поддерживать хорошие отношения, мы должны иметь смелость вести трудные, а иногда и неприятные разговоры, да?
– Да, очевидно, – соглашается Ингрид, начиная нервничать.
Она чувствует, что Кей что-то затевает. Он подается вперед, ставит локти на стол. Ингрид терпеливо ждет. Ей очень любопытно, что же будет дальше.
– Ингрид, ты мне очень нравишься, и мне хорошо рядом с тобой, – говорит он наконец. – Да, я знаю, что тебе чуток за семьдесят, а мне исполнится семьдесят в январе… Но я считаю, что ты очень красивая. Можно… взять тебя за руку?
Она в шоке. Такого она не ожидала. Не так скоро. Она опускает глаза и видит собственные руки с тонкими, бледными, словно пергамент, пальцами, видит темные пятнышки, вены…
Ингрид не помнит, чтобы после смерти Джерарда она кому-нибудь нравилась, а может, она просто ни с кем не общалась достаточно близко. Она знает, что Кей потерял жену уже давно. И все-таки это очень странно. Завести роман в семьдесят два года? А собственно говоря, почему бы и нет?
Очень тихо. Волны тишины омывают их столик. Осторожно, медленно, все еще не глядя на Кея, Ингрид протягивает ему руку. Когда ее ладонь оказывается в его ладони, в ней поднимается теплая волна.
– Ты очень хороший, Кей, – говорит она наконец, осмелившись поднять глаза. – Ты мне тоже очень нравишься.
Подают основное блюдо, и она высвобождает руку.
Кей улыбается и поднимает свой бокал:
– За нас!
Они чокаются, и звон бокалов возвещает о новом этапе жизни, волшебном и таинственном. И в этом новом мире может случиться все, что угодно.
59
Прочитав записку Элизы, Эзра снова плачет. Он повсюду ищет выпивку, но лысый не оставил ни одной бутылки. Мой друг так зол и так ужасно пахнет, что я забиваюсь под стол, чтобы там переждать бурю.
Он в отчаянии садится на пол в кухне около раковины. И снова плачет. Мне кажется, хорошо бы нам сейчас выйти погулять. Или, может, ему будет полезно погладить меня или почесать за ухом… Вылезаю из своего укрытия и буквально подползаю к нему. Но он не видит и не слышит меня. Он прячет голову между колен. Я сажусь рядом и скулю, даже подвываю. Он склоняется ко мне и рыдает, уткнувшись в мою шерсть. Вот такая она – собачья жизнь.
Я зеваю и виляю хвостом, чтобы как-то ослабить напряжение. Лижу ему руку, хотя пахнет она ужасно. Наконец он собирается с силами, чтобы заговорить со мной:
– Элиза написала, что я больше не увижу ни ее, ни Лиама, пока не покончу с выпивкой. А это значит, что я должен лечь в эту ужасную клинику… Ты ведь не оставишь меня, дружище?
Я не понимаю ни слова из того, что он сказал, но дружески бодаю его головой в бок. Я даю ему понять: мы вместе против твоей беды. Эзра смотрит мне в глаза и говорит:
– У тебя такие красивые янтарные глаза. Ты такой славный пес… Почему ты сочувствуешь горькому пьянице?
Потом он с трудом плетется к дивану. Я следую за ним.
Он еще что-то говорит, потом засыпает, и я охраняю его сон.
На следующее утро я бужу его, чтобы идти на прогулку. Еще темно. Я хватаю зубами рукав его свитера и тяну на себя. Он не реагирует, и тогда я переключаюсь на брюки. Вцепляюсь зубами в штанину и, рыча, тяну. Эзра просыпается и смотрит на меня испуганно. Я продолжаю тянуть. Я хочу, чтобы он подышал свежим воздухом, а дом проветрился.
Он так удивлен, что уступает мне. Высвобождая из моей пасти штанину, он ласково треплет меня по голове. Потом встает, натягивает кроссовки и берет куртку. Небо еще темное, фонари мерцают в тумане. Это наша первая утренняя прогулка. Их будет еще много.
Кажется, уже зима, потому что мои лапы ощущают холод асфальта, а из наших носов идет пар. И однажды после прогулки мы с Эзрой не возвращаемся домой. У него в руке большая сумка. Мы садимся в машину. За рулем Иэн. Едем за город, довольно далеко. Я еще не знаю, когда нам предстоит вернуться.
