Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

– Чтобы меньше отвлекались на телефон и больше работали с проблемами больных. Напишу, что вы опасный человек. Возьму и выпрыгну на дорогу, чтобы машина сбила. Немножко. И расскажу, что это потому, что вы тут мне напудрили мозги.

Она все еще в телефоне. Ей плевать.

Хлопаю дверью.

Чертовы госпсихологи… Ни образования, ни знания, ни гребаных купленных дипломов. Четырех поменяли за полтора года. Ну, нашли же еле нормальную! Была же Александра Пална! Красотка, умная и такая, которая хотя бы делала вид, что хочет мне помочь. Зачем надо было переезжать? Почему нельзя продолжать с ней по видеосвязи? Пусть выписывает гребаные капсулы и высылает СДЭКом!

– Молодой человек, извините, – говорит девушка и, обойдя меня с коляской, ступает на зебру. Я поднимаю глаза. Вижу зеленый светофор.

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Дорога. Я собрался ее перейти. Дорога. Я собрался ее перейти. Дорога! Я собрался ее перейти!

– Эй! – Меня хватает усатый смуглый мужик и тянет резко назад. – Ты чего, пацан?! – кричит он на меня. Через секунду передо мной пролетает орущий КамАЗ. – Красный же!

– Красный, – киваю я. Красный КамАЗ. Красный светофор. Красный я сам. Злой я сам.

Мужик качает головой. По глазам читаю: «Наркоман, что ли?» Уходит.

Остаюсь там же.

– Молодой человек, нажмите, пожалуйста, – бабуля указывает мне на кнопочку для светофора. Тычу. Зеленый. Собираюсь идти, но ноги не идут. Надо пить черненькую, но она в зимней куртке, а я в легкой. Блядь.

– Ал-ло, мам.

– Данила, что-нибудь случилось?

– А-а-а-а-а, нет. – Держусь за столб рукой.

– Точно?

– Да. Нет. То есть я… злюсь. Немножко.

– Понятно. Сядь где-нибудь.

Сажусь прямо на тротуар.

– Ты забыл дома баночки, – утверждает она. Слышу, как она идет по дому, слышу шуршание пакета. – Ничего. Все хорошо. Все ведь хорошо?

– …

– Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

Опускаю взгляд и вижу кулак, сжимающий штанину.

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

– Мам…

– Все хорошо. Все хорошо. Тук-тук. Это червячок. Разожмите кулачок.

– …

– Даник. Теперь все хорошо?

* * *

Сажусь ужинать. На тарелке все меньше нормальных углеводов и все больше полезной клетчатки. Хочется уточнить, откуда у нас денежки на эти «радости», ведь, насколько мне известно, второе – всякая зелень – значительно дороже риса, макарон и каш. Но спрашивать не приходится, мама опять что-то рассказывает о том, что прочитала про целебные свойства низкоуглеводных диет и хочет попробовать голодание.

– Мам, ну какое еще голодание, – возмущаюсь я. – Ты же держала Великий пост. Не помнишь, что было? Болела голова, ходила вялая.

– Помню, но то было не по уму. В этот раз я сделаю все правильно. Плавно уменьшу лишнее, прикуплю витаминов и попробую. Мне кажется, что это может помочь. Я же не отказываюсь от лечения. – Улыбаясь, она садится рядом и сует мне свой телефон. – На самом деле я за эти дни много чего про это прочитала. Тут есть сайты, статьи. Написано про целебные свойства голодания. Это называют чудом! – Я лениво беру телефон, а она вкрадчиво добавляет. – Посмотри вкладку «отзывы». Их там больше ста, и некоторые говорят про уменьшение раковой опухоли.

Я поднимаю на нее глаза. Она смотрит на меня как ребенок, с такой надеждой, будто ждет только моего кивка, чтобы начать это чудесное исцеление.

Молчу.

– Есть еще один сайт. Природный дух… – Она выхватывает у меня телефон. – Сейчас. – Что-то пишет, в поиске вылезает пиксельная загрузка, как в играх. Только вместо какого-нибудь золотого ключика как символа разгадки тут крест как бы заполняется золотом, пока прогружается сайт. Я закатываю глаза. – Сейчас, сейчас…

– Я думаю, что сейчас не самое лучшее время для таких экспериментов… – произношу я. Где-то внутри, в пространстве, где я люблю маму, назову это душой, это предложение звучало как-то мягко, но пока оно добралось до рта, транзитом через мозг, полный, мягко говоря, негатива ко всем маминым прозрениям, оно – предложение – как-то нахваталось колючек и впитало в себя яд и поэтому прозвучало грубее, чем мне бы хотелось.

Улыбка сходит с маминого лица. Жизнь будто покидает ее в мгновение ока, и она сама стареет на десяток лет.

– А когда будет лучшее? Когда мне станет лучше?

Теперь молчу я, потому что понимаю, что пару дней назад пришел к ней с точно таким же запросом, с желанием попробовать что-то новое, и она тогда ответила примерно то же самое, что в моем нынешнем положении подобные эксперименты скорее ухудшат мою ситуацию. Но разница наших положений в том, что ей шансов никто уже не дает, а стало быть, есть это маленькое оправдание, чтобы идти во все тяжкие. Шанс на чудо.

Она тянет руки ко мне, как делает всегда, когда собирается сказать что-то важное, что в девяти из десяти случаев мне и так известно и поэтому не всегда является реально важным. Я вскакиваю и ухожу.

Пока я спускаюсь по ступенькам, чувствую накапливаемую уверенность, что смогу вырваться из липких вонючих лап общаги. Спускаюсь быстро и шумно, выхватываю на каждом этаже запахи еды и вони. Выбегаю из подъезда с чувством, будто снова могу дышать.

«Обижен на весь мир».

С одной стороны, эта психологичка будто обесценила все то, через что я прошел, то, через что проходит мама. Я имею право быть обиженным. Имею право ненавидеть мир! Но с другой, может, она права: я гребаный отстой, нытик, слабак. Нельзя так реагировать на то, что происходит с тобой, даже если это угасание твоей мамы. Надо быть мужиком. Мир – это не веселая прогулка. Мир – это не только жизнь, но и смерть. Просто, блядь, соберись уже, тряпка! Соберись и живи эту жизнь! Я даю себе пощечину. Чтобы пробудить себя. Точнее, мужика внутри себя.

Приходит сообщение от Джамала. Спрашивает зачем-то точный адрес, где я живу, и через пять минут приезжает за рулем белой «весты».

– Падай, – говорит он, опустив стекло.

Это самая крутая вещь, что происходила в моей пацанской жизни. Кто-то ночью заехал за мной на тачке. Я сажусь.

– У тебя есть права?

– Не-а. Я же говорил, что дядя иногда дает погонять ночью по дворам.

– Ты же далеко отсюда живешь.

– Ну, везде есть дворы, – говорит он и давит на педаль.

Некоторое время мы молча едем.

– Че мы как лохи? – задает он риторический вопрос и нажимает на кнопку. Включается какая-то лирическая песня на кавказский мотив, а потом какой-то чувак начинает что-то петь. Мне ничего не понятно, кроме припева, на котором