Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Дебаты, – говорю я. Дмитрий Наумович стреляет в меня пальцем. Видимо, это его фирменный учительский жест, поверженными пулей от которого мечтают быть все его студентики. – Бинго.
Звенит звонок. Он хватает телефон и смотрит на время.
– Уже. Быстро пролетело время, скажи.
Я вижу на его лице задор. Страсть к теме и, наверное, к тому, чтобы поучать меня. Мы встаем, оба собираем вещи.
– Как твоя мама?
– Норм, – отвечаю я.
– Она сказала, что пока все стабильно, но все равно скажу и тебе на всякий случай. Если вам что-нибудь будет нужно, если ей что-то нужно, скажи мне. Мы оба знаем, что она не скажет. – ТЫ ЕЕ СОВСЕМ НЕ ЗНАЕШЬ! КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ ДУМАТЬ ЗА НЕЕ?! – Так что держи, пожалуйста, меня в курсе.
Я поджимаю губы. Пусть думает, что это что-то на одну десятую состоящее из доброжелательной улыбки. Иду к двери.
– И, Даник, то есть Данила.
Останавливаюсь.
– В пылу спора мы проявляем свою сущность. Максимально детализируем то, что собой представляем. – Я вспоминаю свою трусливую плачущую сущность, сбегающую с батла. Там было много деталей. – Гораздо больше, чем в какой-нибудь уличной драке. Так что, если тебя на улице достают какие-нибудь засранцы, помни, что это всего лишь драка. Она ничего не значит в этом реальном мире. Это про дикость, про силу. Удел слабаков.
Парадоксально получается: эти «слабаки» в школах не уставали пинать ногами таких, как я, даже через час. Выходит, не такие уж и слабаки.
– Я знаю, что это звучит как жалкое утешение, – читает он мои мысли, – но нет. Ты поймешь это, и очень скоро. Побить и тебя, и меня может каждый, но этот побитый не ты настоящий. Это только тело. Настоящий ты – это твоя личность, твои убеждения. Настоящего тебя увидят тогда, когда ты окажешься на сцене. Ты это почувствуешь. Я тебе обещаю. И при должном твоем старании ты будешь победителем всегда.
Я киваю, не очень веря в это. Учитель зачем-то добавляет:
– Потому что, хочешь ты или нет, я тебя знаю.
ТЫ МЕНЯ НЕ ЗНАЕШЬ.
– Ты все еще победитель драконов, – подмигивает он. – Помнишь наш…
Я закрываю дверь.
ЭПИЗОД 5
ΦΙΛΙΑ | ДРУЖБА
Смотрю на ручку двери в кабинет психолога. Тянусь, останавливаюсь. Мозг рисует тысячу вариантов: меня ударит током, я обожгусь, ручка отвалится, и я буду тем дебилом, из-за которого злобная бабуля застрянет в кабинете; или я возьмусь за ручку, и в тот момент дверь откроется, или я возьмусь и нащупаю на ней что-то скользкое, мерзкое и сопливое, или я возьмусь и даже открою, а там окажется другая бабуля-психолог и скажет: «Закройте, пожалуйста, с той стороны» или что это вообще не та дверь.
Я поднимаю глаза. Ни фига себе – и вправду не та дверь. На меня смотрят две девушки, пьющие чай с печеньками. Закрываю. Подхожу к следующей.
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Выдох.
– Блядь… Ладно. – Берусь за ручку. – Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить, – тараторю, а затем дергаю.
Драконобабуля сидит на маленьком стуле за маленьким столом. Поднимает на меня глаза.
– Здравствуй. Заходи.
Сажусь напротив. Она напряженно проверяет телефон, потом бросает в мою сторону:
– Сейчас. – И начинает что-то печатать. Вот бы припомнить ей нашу прошлую встречу и про проявление уважения и ответственности. Но тогда она не обойдется звонком маме, а напишет жалобу, и мне опять придется болтать с говнюком из соцслужбы. А если эта дамочка добавит «вел себя агрессивно», тогда и инспектора приволокут. Они все окружат меня на кухне и будут опять зачитывать мне самые плохие сценарии про то, что закончу в психушке или наркоманом умру в загаженном подъезде. Или меня грохнут за городом на очередной бандитской сходке. Расскажут, что парень, похожий на меня, в каком-то из городов не выдержал однажды и пришел в школу с пистолетом. Потом мент наклонится ко мне и спросит, бывают ли у меня такие мысли. «Только честно, Данила, скажи как есть. Я знаю. Этот мир жесток. У меня тоже бывают плохие мысли». Я скажу, что нет, а он: «Ну хорошо. Имей в виду. Мы ведь не хотим повторения того, что было?»
Я на это не ведусь. Тут проблема в другом. На это ведется мама. Она обязательно будет сидеть рядом, в слезах, держать мою руку, кивать и вздыхать на все, что они скажут, а когда уйдут, пойдет плакать. А потом ей станет очень плохо, и она опять попьет таблетки, накатит сверху укольчик и уснет, повторяя ненавистный мне, но успокаивающий ее стих о первой, мать ее, любви начинающего писателя.
Поэтому, заткнувшись, я просто жду, пока бабуля закончит свои гораздо более важные, чем сидящий напротив склонный к насилию, психологически нестабильный подросток, дела.
– Да… извини. – Теперь она говорит, глядя на меня, но я понимаю, что она еще там. В телефоне. Что за вопросы вселенской важности решает соцработник этого Зажопинска? – Дима. Данила. Я… – Она будто силой воли открывает боковой шкафчик, наполненный почему-то мятыми салфетками, и бросает туда телефон. – Итак, в прошлый раз мы почитали твое личное дело. И немного поговорили о переезде?
– Да, – говорю я. Мы не говорили о переезде. Вообще, кажется, ничего не обсудили, но так даже лучше. Можно скипнуть лишнюю болтовню и перейти к необходимым медикаментам.
– Как тебе новый колледж?
– Норм.
– Подробнее. – Она почти отдает команду. Странно, что не просит добавлять в конце каждого моего ответа «мэм».
– Обычный колледж. Обычные ребята.
– Ты говоришь какими-то общими фразами. Норм, окей, обычные ребята. Обычные – это какие?
– Нормальные, – отвечаю я. Нормальность – это вроде штука относительная. Для нее нормальные – это советские дети, резвящиеся в лужах, облизывающие лучший в мире советский пломбир и планирующие покорение всего мира равенством и дружбой. А моя нормальность – это шпана, избивающая какого-нибудь московского недоноска за дневник с наклейкой Вали Карнавал. Даже не знаю, кто это, но знаю Юру, которому досталось за это недельку назад.
– Нашел себе друзей?
– Да.
– Расскажешь о них?
– Джамал. Мы вместе ходим на дебаты.
– Дебаты?
– Да.
– Расскажешь, что вы
