Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
ТО ЖЕ, ЧТО ДЕЛАЮТ ОСТАЛЬНЫЕ! МЫ СПОРИМ! КОНФЛИКТУЕМ! ВОЮЕМ! СТРЕЛЯЕМ ДРУГ В ДРУГА АРГУМЕНТАМИ И ДОБИВАЕМ КОНТРОЛЬНЫМ ВЫСТРЕЛОМ В ГОЛОВУ ИЗ ОСКОРБЛЕНИЙ И ФАКТОВ, КОТОРЫЕ НЕВОЗМОЖНО ОТРИЦАТЬ.
– Обсуждаем всякие важные вопросы. Учимся, – говорю я то, что она захотела бы услышать, но, учитывая, что в прошлый раз она просекла эту фишку, нужно что-то новое. Такое, чтобы звучало искренне. Вспоминаю слова учителя: – Ищем свой голос. Учимся защищать свою позицию. Аргументированно.
– Звучит интересно. Нравится?
– Да.
– Значит, у тебя все хорошо?
– Да. – Хочется вернуть ее же комментарий про общие фразы. Что значит «все хорошо»? Как определяется хорошесть? Я жив, и это, пожалуй, уже хорошо. Мэм, почему вы не задаете более конкретных вопросов? Может, потому, что не уделили достаточно внимания моему делу? Может, потому, что вы мыслями все еще находитесь в телефоне?
– Не было никаких эксцессов, конфликтов? – спрашивает она вкрадчиво.
– Не-а, – отвечаю я, начиная догадываться, что тут что-то не так.
– А то, что произошло на этих самых дебатах? – Последнее слово она выплевывает особенно гадко. – Ты поругался с кем-то, насколько мне известно.
Ну просто офигенно. Гребаный круговорот болтовни за спиной. Папа маме. Мама психологу. Психолог мне.
– Ничего такого. Я просто проиграл, и мне стало обидно. Но это моя вина. Я не привык выступать на людях и пока учусь реагировать на критику. – Вспоминаю то, что Вальтер пару раз назвал меня дерьмом. Критика действительно была серьезной, с глубоким пониманием моей натуры.
– Что ты чувствовал, когда понял, что проиграл?
– Я же говорю. Обиду.
– В твоем деле от предыдущего психолога… – Она залезает в стопку на столе и достает бумажку. – …И в характеристике, которую дали тебе твоя классная руководительница и специалист из соцслужбы, довольно часто можно найти что-то общее – обиду. Предлагаю обсудить это.
«Обида» – звучит как-то просто для того состояния, с которым я живу. Звучит так, будто кто-то отобрал у меня мороженое в парке. Звучит, как будто я гребаный нытик, ищущий повод на кого-нибудь обидеться. Наверно, я так и выгляжу со стороны. Вечно обиженная, кислая морда.
– Данила? – говорит она и как-то мерзко, по-учительски стучит ручкой по столу, будто вбивает гвоздь мне в череп. Я поднимаю на нее глаза. – Попробуй описать ее.
– Обиду?
– Да.
– Я не понимаю, о чем идет речь. Это слишком общий вопрос. Вы говорите о том, что случилось, или обо всей моей жизни, или об отце. Я не могу соединить все это во что-то одно, чтобы вам было удобно там у себя что-то написать. Придумать мне новый диагноз.
– Данила? – Она округляет глаза и даже немного привстает.
Я произнес это вслух. Блядь. Блядь. Блядь!
– Извините. Я просто не понимаю, чего вы от меня хотите.
– Во-первых, я хочу, чтобы ты перестал… – начинает она таким тоном, как бабуля с фашистскими замашками, уставшая оттого, что внуки не сидят за столом ровно, но какое-то правильное слово подобрать не может. Перестал что? Хулиганить? Истерить? – …Перестал хамить. Я задала тебе вполне конкретный вопрос.
– Да нет там ничего конкретного! – вспыхиваю я. Она опять что-то чиркает, еще подбрасывая брови так, будто вспомнила очень важный факт обо мне, который срочно надо отметить в ебаной бумажке, иначе забудет. Я вижу, как она кусает губу, читаю на ее лице это сладкое «Да-а-а, да-а! Ох, достанется же тебе!».
– Послушайте, пожалуйста… – Она не слышит. – Извините… – Ничего. Сплошное ничего. Я ничего. Я невидимое чмо. Бью ладонью по столу. Она поднимает глаза. – Я реально не понимаю! Вы взяли всю мою жизнь и засунули ее в какие-то… – Я рисую в воздухе задницу. – Рамки! Но я не понимаю! Какая обида вас интересует? То, что меня унизил перед всеми какой-то хулиган? Или то, что у этого козла другая, счастливая семья? Или то, что я обиженный на весь мир мямля? Какая из всех этих обид вас интересует?! Что именно я должен описать?!
Она ничего не отвечает. Смотрит на меня брезгливо. Ее ноздри медленно расширяются, как крылышки маленького мерзкого дракончика. Она медленно подносит ручку к бумажке и опять что-то записывает.
– Пишете на меня жалобу?
Не отвечает.
– Вы не жалобы должны писать, а говорить со мной об этом.
– Ах, теперь он меня еще и учит…
– Потому что вы не понимаете, что делаете! Вам надо пройти эти тесты на профпригодность! Что за пиздец?!
Ее глаза отрываются от бумажки и вспыхивают.
– Вы буквально видите проблему, – я указываю обоими указательными пальцами на свою рожу, – и вместо того, чтобы ее решать, идете и кому-то жалуетесь! Прекрасно зная, что можете создать мне проблемы. Давайте! Напишите! Склонен к насилию! Опять собрался кого-нибудь убить! Я пришел к вам с проблемами, а вы просто хотите, чтобы я слушался вас и отвечал так, как хочется вам! Еще психологом себя называете! Уберите на хуй табличку с двери! Вы просто обиженная на весь мир воспитательница из детского сада!
Не знаю, в какой конкретно момент я начал плакать, но, похоже, начал.
– Все нормально? – спрашивает девушка, постучав и сразу открыв дверь.
– Да, – сухо отвечает бабуля. – Очередное хамло. – Дверь закрывается. – Все сказал?
– Мне, блядь, плохо… – выдавливаю я из себя.
– Плохо? Это тебе-то плохо? Ты и понятия не имеешь о том, где и кому сейчас плохо. Там на границе сейчас плохо. Ребятам, которые лежат в окопах, плохо. – Она вытаскивает телефон из шкафчика с использованными салфетками и судорожно проверяет что-то.
– У меня заканчиваются лекарства. Выпишите мне, – почти молю я.
– Какие? – бросает она, не отводя глаз от телефона.
– «Пока все норм…»
Она смотрит на меня непонимающе.
– Желтые.
Ее глаза опять на телефоне. Мои глаза охреневают от ее глаз. Она перечисляет названия. Одно за другим: хренадин, хуядол.
ЖЕЛТЫЕ! ЖЕЛТЫЕ!!! ТЕ, КОГДА МИР ЕЩЕ НЕ СХОДИТ С УМА, КОГДА ЕЩЕ ПОНИМАЕШЬ, БЛЯДЬ, ГДЕ НАХОДИШЬСЯ, И ДЫШАТЬ ЕЩЕ ПОЛУЧАЕТСЯ НОРМАЛЬНО! КОГДА В ГОРЛЕ НЕ СТОИТ СВЕРЛЯЩИЙ ИЗНУТРИ КОМ! ВОТ ТАКИЕ, БЛЯДЬ, ЖЕЛТЫЕ!
– Эти, – я показываю пальцем на желтые капсулы. – Осталось на два дня.
Она убирает телефон.
– Вам кажется, что весь мир желает вам боли, но нет. Миру на вас плевать, потому что мир занят другими вещами. Мир занят этим, – она показывает телефон. Я не понимаю, о чем идет речь. Вижу ленту телеги. – А вы просто беситесь оттого, что никто не обращает на вас внимания, – ставит она мне диагноз и возвращается к бумажке, которую терпеливо заполняет, а потом еще в уголочке ставит свою подпись, с таким размахом, как будто подписывает приговор на расстрел.
– Отлично. Я тоже напишу на вас жалобу.
Я встаю
