Корабль. Консархия - Томислав Османли

Он никогда не узнает их судеб, их имен, их жизни, их потомков, их истинное счастье и несчастье, и, в отличие от того, что было раньше, теперь это становилось для него очень важным, почти навязчивой идеей. И сожаление вместе с тем, что осталось неизведанным из прошлого, росло в нем и захлестывало его, как хлынувший вдруг мощный поток из водоносного пласта при рытье колодца.

Отец, когда у него уже почти кончились силы, во время ночных визитов Славена рассказывал ему что-нибудь о своем прошлом и о прошлом семьи. Но тогда, к сожалению, Славена Паканского совершенно не интересовали старые истории, потому что он создавал новую, свою собственную историю успеха. И старик ждал, когда у сына появится не столько свободное время, сколько настоящий интерес, чтобы, показывая старые фотографии, он мог понемногу поделиться сохранившимися воспоминаниями.

Теперь Славен Паканский, лишенный этих важнейших ориентиров, чувствует себя человеком без прошлого. Близкий знакомый из деловых кругов, которому он втайне доверился, лаконично сказал ему: «Прошлое? Сегодня человек может производить и его», а затем, глядя ему прямо в глаза, добавил: «Особенно такой человек, как ты».

Так зародилось его желание воссоздать прошлое, читая, по секрету от всех покупая антикварные книги, старые подшивки газет, фотографии, видео, а потом он решил заказать проекты, в которых оживало прошлое, и хорошо за это заплатить.

67.

— Вы ведь будете присутствовать на открытии собора «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» в Консархии, — тихо говорит Буонависта, стоя, опершись на стол Иннокентиуса и нависая над полным лицом понтимакса, который кажется маленьким, сжавшимся и съежившимся за своим огромным столом. — Не так ли, Ваше Святейшество?

Иннокентиус смотрит на него, побагровев лицом, и, напуганный рыбьим взглядом Буонависты, осмеливается наконец проговорить…

— Я больше не могу выдерживать такой темп…

— Выдержите! Вы все прекрасно выдержите. Именно для этого мы, братья, избрали Вас преемником Петровым на святом апостольском престоле. Так что Вы все стерпите, причем прежде всего ради себя. И клянусь могилой все еще живого святого Петра, еще больше стерпите ради нас! — говорит ему кардинал, подчеркивая каждое слово, почти прикасаясь к испуганному лицу понтимакса.

Затем, совершенно некстати, устрашенный холодом, исходящим от северянина, а еще и фразой про могилу все еще живого святого, (чьим представителем в церковной организации теперь является он сам), загадки, не перестававшей пугать его еще со времен занятий в семинарии, Иннокентиус почти по-детски наивно спрашивает:

— Ты так думаешь? — испуганно говорит южанин и при этом представляет себе живого святого Петра, который, сидя за маленьким деревянным столиком, на мгновение откладывает в сторону старый calamus scriptoris и перестает писать на пожелтевшем свитке из дубленой кожи, производящим невыносимый скрипящий звук, от которого у Иннокентиуса и теперь, когда он представляет его, бегут мурашки по коже, и тут же вытягивается, зевая, в своей довольно скромной внутри, но позолоченной снаружи ватиканской гробнице, расположенной под алтарем собора, носящего его имя…

— Уверен! — говорит Буонависта тем же тоном, пристально глядя в растерянные глаза замолчавшего понтимакса, потом медленно выпрямляется и, приняв официальную позу, прежним официально отстраненным тоном, добавляет: Ваше Святейшество.

68.

Вечерний намаз перед молитвенной нишей в виртуальной мечети Аль-Акса еще не закончился, когда по офису Ясина бин Фейсала аль-Дауда Хашеми эхом разнесся сигнал экстренного вызова. Директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата не позволил сигналу входящего звонка служебного коммуникатора нарушить его молитву, думая, что телефонные трели скоро прекратятся. Однако звонок не прекращается, и Хашеми, немного нервничая, заканчивает намаз, быстро проведя ладонями по лицу, включает коммуникатор, и сначала на экране появляется надпись с именем, а сразу за этим и довольно напряженное лицо звонящего. Как Хашеми и предполагал, это был не человек из исламского мира, а один из неверных, с кем он был обязан общаться по долгу службы. Это был Рудольф фон Пфеллер, который, не поздоровавшись, сразу взволнованно приступил к делу…

— Послушай, Ясин, что это значит? — нервно начал председатель Европеального союза.

— Добрый вечер, Ваше Превосходительство! — приветствовал его Хашеми и, хотя отлично знал ответ, так же спокойно спросил: Что ты имеешь в виду?

— Да ведь вы сняли все деньги со своего счета в Центральном европеальном банке! — продолжает Пфеллер, задыхаясь от волнения. — Ты что, не понимаешь, какой это удар по нашей финансовой стабильности?

— А, ты об этом, — говорит Хашеми. — У нас появилась необходимость использовать капитал, размещенный в вашем банке. Халиф планирует крупные инвестиции, имеющие решающее значение для нашего сообщества.

— И что теперь? — спрашивает Пфеллер. — Из-за этого необдуманного и неожиданного поступка должна рухнуть вся европейская финансовая система? Это неслыханно!

— Я уверен, — спокойно отвечает саудовский министр по глобальным религиозным коммуникациям, — что финансовая система Европеального союза не держится только на нашем депозите.

Пфеллер, весь красный, молчит, и Хашеми замечает, как старик быстро принимает таблетку и запивает ее глотком воды.

— Пожалуйста, не волнуйся, — говорит министр аль-Дауд Хашеми. В ближайшее время мы вернем этот наш депозит.

— Когда!? — кричит вместо того, чтобы просто задать вопрос, европеальный председатель.

— Скоро, — отвечает министр халифата, — но это не значит, что я могу назвать точный срок. На данный момент эти деньги нам нужны, к тому же мы их уже инвестировали в один наш проект.

— Так вот как, значит, — кричит Пфеллер, — вы нам отплатили за политику равноправия религиозных меньшинств, которую мы решительно продвигаем среди членов наших консорциумов. Ты же понимаешь, что это атака на наши базовые интересы!

— Пожалуйста, не усматривайте в этом финансовом акте каких-либо скрытых намерений. Поймите и нас, сейчас не золотые времена нефтяных потоков. Солнечные панели и экспорт электроэнергии теперь приносят гораздо меньшую прибыль…

— Только, пожалуйста, не жалуйтесь, ведь это мы установили вам солнечные батареи… Вся пустыня превратилась в электростанцию, а вы в глобального поставщика электроэнергии. Кроме того, вы экспортируете песок по всему миру, частью для строительных нужд, частью для добычи кремния… Так что, пожалуйста, не надо давить на жалость, — нервно прокомментировал фон Пфеллер.

— И кстати, наш депозит лежит у вас очень давно! — Хашеми делает вид, что не слушает. — Об этом ты как-то забываешь!

— Хорошо, — краснолицый Пфеллер наконец взял себя в руки и не хочет вступать в рискованные перебранки. — Спокойной ночи!

— Конечно. Спокойной ночи! — холодно отвечает Хашеми.

69.

На террасе ресторана закрытого типа, предназначенного для консархической элиты и расположенного на втором этаже огромного здания Корабля, Татьяна Урова бросает нервный взгляд на хронометр в своем коммуникаторе. И откидывается на спинку стула, когда видит, что включенный секундомер показывает уже 17 минут 55 секунд.

— Опаздывает, пидор! — нервно сказала она