Корабль. Консархия - Томислав Османли
— Да, господин Председатель, — ответила по-английски Ева и продолжила представление официальным тоном. — Это его блаженство Двойной господин Каллистрат, глава Независимой Православной Униатской Церкви, окормляющей несколько консархий на Центральных Балканах.
— Счастлив познакомиться, — тоном опытного технократа говорит фон Пфеллер. — Пожалуйста садитесь, Ваше Высокородие.
Каллистрат осторожно сел, надеясь, что медленный процесс позволит извлечь материал из той части, на которую он садился.
— Спина? — сказал фон Пфеллер, интерпретируя приземление гостя и муку на его лице интимным, полным понимания тоном.
— Да, — сказал Каллистрат, — я имею в виду, нижняя часть…
— О, у меня такая же проблема, — сказал президент Евросоюза.
— Не такая, — сказал сам себе епископ Корабле-Прибрежный и подумал, как повезло старику, что его перестала мучить очевидная прежняя связь с фон Хохштайн.
— Рекомендую спа-центры в районе Граца, особенно Bad Tatzmannsdorf — тамошние воды творят чудеса…
— Спасибо, я буду иметь их в виду, — сказал епископ и тут же забыл название курорта.
— Ему станет легче от хорошего массажа, — говорит Ева фон Хохштайн, подчеркивая слово «хороший» и двусмысленно улыбаясь своими большими рыбьими губами под хихиканье состарившегося европеального председателя. — Но, Руди, давай к делу. Пожалуйста, скажи гостю, что он пришел по хорошему поводу.
— Конечно, — сказал фон Пфеллер, многозначительно соединив кончики пальцев, и повернулся к гостю, обращаясь к нему с официальной интонацией. — Мы, Ваше Высокородие, решили полностью поддержать Ваше намерение: строительство аэропорта с взлетно-посадочной полосой для левитационных скейтбордов для детей, а также мальчиков и девочек постарше…
— Но Руди! — с упреком прервала его Ева. — Это же для Консархии Белграда и устья Дуная!
— Also! — говорит фон Пфеллер, улыбается, машет рукой, а затем продолжает еще более торжественным тоном. — Итак: мы твердо решили поддержать строительство в вашей консархии бойни с заводом по производству колбасных изделий с халяльным сертификатом.
— Руди! Лучше бы ты читал служебные записки, которые я тебе приношу, чем понапрасну тратить время, высматривая невесть что через дверной глазок, — говорит Ева с такой резкостью в голосе, что старик испуганно вздрагивает и инстинктивно затыкает уши, забыв о необходимости соответствовать торжественности момента. — В данном случае речь идет о строительстве церкви на самой высокой площадке ключевого здания Консархии. Ты что, не видишь, что гость — священник, а не мулла, — добавила Ева и сунула листок с подсказками ему под нос.
— Вся эта одежда иногда может совершенно сбить человека с толку, дорогая… Но я, конечно, обращу внимание и на записки… Спасибо, госпожа председатель Комитета, — сказал, частично собравшись с мыслями, европеальный глава фон Пфеллер, дипломатично извиняясь перед гостем за упущения. — Вы знаете, при таком количестве консархий, иногда происходит путаница с проектами… Итак, Ваше Высокородие, — говорит он и читает написанное на листке с подсказками, — мы твердо решили поддержать Вас в строительстве церкви Святого…какеготам…на самой высокой платформе овцы…
Фон Пфеллер в замешательстве поднял голову и посмотрел на Еву.
— Was ist das jetzt?![14] — спросил он, глядя на нее широко раскрытыми глазами.
— …Корабля, Руди! Корабля!!! Это их главное здание, — сказала Ева по-немецки и добавила: А овца[15]по-английски пишется по-другому!
— …на платформе корабля! — поправил сам себя уже вспотевший фон Пфеллер. — Надеюсь, так, наконец, правильно. Я имею в виду, я надеюсь, что это Вас устроит, господин… архиепископ…
— Конечно, уважаемый господин Председатель, — ответил Каллистрат, довольный сказанным. — Прошу Вас принять мою сердечную благодарность. И благодарность духовенства и всех граждан-акционеров нашей церковной организации.
— Нет проблем, — просто сказал старик. — Это мой долг!
Ева встала, за ней Каллистрат, решив наконец проблему с трусами и мгновенно почувствовав облегчение. Они прощаются с фон Пфеллером и выходят из его кабинета.
— Ты удовлетворен? — спрашивает у гостя Ева фон Хохштайн.
— Полностью! — отвечает он.
— Надеюсь, что теперь, у тебя в гостинице, буду удовлетворена и я! — говорит она, улыбаясь своей рыбьей улыбкой, и так сильно хватает его за задницу, что только что решенная проблема возвращается, снова требуя к себе внимания.
66.
Есть еще одно пространство, сокровенно вмещающее в себя иное время, в которое Славену Паканскому все больше нравится возвращаться. А именно — городская набережная, по которой он охотно гуляет и, шагая по берегу, попадает назад в абсолютно другой, теперь изменившийся до неузнаваемости город, и здесь ищет места, где играл в детстве, без сомнения на этом, но все же таком другом берегу.
Когда его охватывает это печальное и в то же время теплое настроение, он вспоминает поразительную фразу одного из своих любимых домицильных писателей классического поколения, ностальгирующего по этому городскому пространству, фразу, написанную лет семьдесят назад. В этой фразе содержалось расплывчатое, загадочное и неприятное предсказание: «Ты будешь жить хоть и в том же, но в другом городе»[16].
Тогда глаза консарха наполняются старыми картинками, а в ноздрях вместо потоков разных запахов, испускаемых спреями с таймерами, распрыскивающими дезодоранты в магазинах, торговых центрах, кафетериях, кафе и чайных, где курят марихуану, даже на некоторых улицах, где из-за неудачной розы ветров концентрация промышленного смога уже давно стала критической, он слышит исчезнувшие ароматы былых дней, давно унесенных потоком времени. Затем он начал обдумывать и вновь переживать прошедшее, то, что он сам и запретил. Но для него это не проблема: никто не может воспрепятствовать его возвращению в прошлое. Аромат теплого хлеба, от которого он отламывал горбушку, пока нес его домой к обеду, который готовила ему мать, последние чистые вздохи реки, запахи колониального магазина, оставшегося с каких-то давних времен, закрытого и снесенного вместе с домом, на первом этаже которого он располагался, еще когда Славен был ребенком. И когда, опоенный осязаемостью другого времени, он бросал заблудившийся взгляд на реку, Славен Паканский не замечал уже маловодья и грязного зеленовато-бурого цвета воды, он видел другую реку, полноводную, бурную и прозрачную… Текущую в том же русле. Но в другом городе.
И когда София Паканская дома подозревает, что Славен находится где-то в хорошо законспирированном месте вне ее контроля, изменяя ей с какой-нибудь молодой и высокооплачиваемой фифой или с одной из тех бесчисленных девчонок, которые при встрече настойчиво к нему подлизываются, а потом получают от этого неоценимые преимущества, то она звонит мужу, чтобы проверить его и, возможно, услышать какой-нибудь подозрительный шум, а он включает на своем персональном коммуникаторе видео, чтобы она своими глазами убедилась, что он находится в кафетерии на набережной. Славен тем самым намекает ей, что приехал на важную деловую встречу, направляя камеру мобильного телефона на медленное, вялое и затрудненное течение
