Корабль. Консархия - Томислав Османли
И тогда, не прощаясь, Славен Паканский прерывает передачу изображения и звука, стремясь как можно быстрее вернуться в тот мир, который с годами притягивал его все больше. В отличие от своего отца, у которого не было времени для всяких сантиментов… Ты будешь жить хоть и в другом, но все в том же городе! — вновь вспомнилось переделанное на новый лад, но такое же точное ностальгическое высказывание давнишнего писателя из этого города.
Река, как однажды сказал ему отец, когда-то несла в город обильные воды, которые «пахли речными водорослями и моим детством». Странно, но с течением времени он все чаще думал об отце. Старший Паканский, крупный бизнесмен и сын продавца тканей в послевоенных социалистических магазинах, расположенных по обе стороны реки, умер лет десять назад, совершенно обессиленный, во сне. Славен сделал для него все, что сын мог сделать для своего отца. За исключением, может быть, того, что он не уделял ему достаточно времени, хотя и знал, что жизнь в нем из-за все более слабеющего сердца медленно, но неотвратимо угасала. Отплатил ему за недополученное в детстве внимание; Славен Паканский следовал по стопам отца. У тех, кто, как старик Паканский, в новые времена зарабатывал огромные деньги, открывая частные компании и расширяя их в соответствии со своими способностями до масштабов крупных предприятий, не было времени на собственных детей.
Своих детей у них с Софией не было, чужих они усыновлять или удочерять не хотели, надеясь все-таки обзавестись собственными. Им было достаточно мира, который они построили, он, занимаясь своей карьерой, она, следя за тем, чтобы все подчинялось его желаниям. И только его. Во внимание никогда не принимался никто, даже отец, который, приученный к одиночеству, с самого начала не хотел жить с ними. Может быть, ему следовало бы уделять больше внимания ему, своему отцу, а не только молодой жене. Славен был единственным ребенком, и это обременяло его дополнительной ответственностью перед стариком. А старик был автократом, человеком, стремившимся нажить капитал любыми возможными способами, без всякой жалости к другим. Ему всегда были безразличны окружающие его люди, даже собственная жена, которая с молодых лет оставалась одна, пока он строил первый консорциум семейства Паканских. Но перед смертью он сказал сыну, что все, что он сделал, даже то, что принес в жертву свою жену, мать Славена, оставив ее одну, что все, что он создал, он создал для него, для Славена Паканского…
Эти слова тронули его, хотя он не знал, можно ли верить человеку, который всю свою жизнь посвятил тому, что подсказывали ему личные амбиции, и который с легкостью лгал, создавая из лжи неоспоримую истину, рядом с которой не было места колебаниям… Тех, кто сомневался в отцовской лжи, оттесняли, а наиболее решительных из них — разными способами уничтожали… Потом, делая собственную карьеру, Славен довел это унаследованное от отца искусство до совершенства.
И вот, впервые беспомощный, не в силах ничего сделать, сидя на краю кровати, где лежал только что умерший отец, Славен Паканский почувствовал страшное сожаление из-за всех вопросов, которые он не задал, и всех ответов старика, которые он не услышал. И всех начатых и потом прерванных рассказов старика, часть из которых содержали укоры, часть — советы, но некоторые представляли собой короткие истории со скрытым смыслом, на которые то не было времени у молодого Славена, то его отец, в то время находившийся на пике деловой активности, не хотел досказывать их до конца, чтобы не задеть его чувств и не испортить собственный образ в глазах сына. Теперь он чувствовал, что многое между ними осталось недосказанным. Многие вопросы, которые он теперь задает себе, остались без ответа. Может быть, поэтому сегодня он все больше тоскует по отцу.
Кем он был на самом деле, что за человек он был?
Не тот, кто познакомил его с бизнесом, и кого он знал, как человека с неуемной энергией, спекулятивным духом и бескрайней активностью, а тот, каким он был до и позади всего этого, чье присутствие он иногда отчетливо ощущал, но с кем он так и не сумел познакомиться поближе… Все семейные легенды, которые он знал, он слышал от матери, особенно те, в которых говорилось о благодатном времени, когда человеческие души были чисты, как и речные воды…
Позже, когда Славен Паканский взял на себя управление империей своего отца, он объявил ее россказни ее личными химерами, потом вытеснил их и, наконец, забыл. Он увлекся идеей построения консорциума, а вскоре и консархии, начатого его предшественниками, но законченного им. Короче говоря, он стал таким же, как его отец. Но и сегодня Славен Паканский не испытывал никаких угрызений совести. Для них не было никаких причин. По крайней мере, не из-за отца. А что касалось остальных… в консархии стало немодно как-то по-особому относиться к другим. Он конечно любил своего отца, и отец отчасти это знал. С другой стороны, когда старик захворал, у него на вилле появилась небольшая армия нянек, которые удовлетворяли все его желания и потребности, а его врачи всегда были готовы помочь даже в самой незначительной нужде. И сам он регулярно навещал отца. Его огромные возможности позволяли получать новейшие лекарства, которые он закупал в лучших и известнейших лабораториях Континента.
Однако он чувствовал необъяснимую жалость, возникновения которой он не понимал; только жалость, которая с течением времени все увеличивалась. Ее причиной были не только мысли об отце, хотя все началось с этого; поводом к ней стал бег времени и крутая перемена, которую он переживал, пробуя на вкус минувшее время, совсем не такое, как нынешнее, снова и снова погружаясь в эту, во многом его собственную, но и совсем чужую эпоху. Ему было жаль отца, мечты которого так и не сбылись, жаль матери, внезапно умершей еще до того, как он поступил в гимназию; ему было жаль, что он не услышал историй жизни своих дядей, тетей, двоюродных братьев и особенно их предков, целые галереи которых неизменно серьезно и загадочно смотрели на него со старых фотографий, унаследованных от отца, но в выражении их лиц был лишь отблеск характера, в манере держаться — отражение амбиций, в позе было скрыто их настоящее настроение,
