Корабль. Консархия - Томислав Османли
— Это тебе, — говорит Юго, пока она вглядывается в его лицо. — Я поймал это для тебя, Злата, юзернейм Мегленская.
— А зачем оно мне, — хочет сказать она, но не может проронить ни звука, потому что здесь, прямо перед самым ее лицом, снова происходит нечто необычное: она не замечает, как перед ее раскосыми русалочьими глазами возникает его посеребренное лицо.
Она просто чувствует его мягкие губы на своих.
И она закрывает глаза, сразу и полностью отдаваясь ему, ошарашенная поцелуем, а потом отвечая на его поцелуй своим.
Город полностью утонул в ночи, к тому же он закрыт одеялом из новых облаков и сгустившимся смогом, а стражник, охраняющий резиденцию консарха, погрузился в легкую дремоту, так что некому заметить силуэты двух юных летунов, целующихся на фоне круга полной луны, зависнув над металлической конструкцией старого, полуразрушенного креста, лампочки на котором изредка, потрескивая, мерцают и снова гаснут.
63.
Той ночью Слободану Савину вновь снятся пределы его детства. Хотя прошлое неприметно являлось ему и въяве, но чаще и свободнее всего оно представало во сне. Он видел себя, ребенка в коротких штанишках, бегущего вдоль реки, чистой, легкой и плавной, протекавшей рядом, а в это время в воде шаловливо плескались детские стайки. Он увидел облупившийся от старости отцовский велосипед, лежащий на берегу у речной излучины, на раме у него было приделано детское сиденье, на этом велосипеде, как он вспомнил во сне, они приехали сюда за многие километры, перешучиваясь во время долгого пути. А там, у реки, на маленьком рыбацком стульчике сидел отец, такой же высокий, тихий и кроткий, и, забрасывая длинную удочку с удилищем из обычного тростника, ловил карпов, подустов и бычков, бесившихся в опущенном в воду сетчатом садке. Отец время от времени поворачивался к нему и подмигивал сквозь свою грустную и добрую улыбку.
Кругом пахло наступающим летом, вершины большой горы стали пегими от проплешин в тающем снегу, жужжали майские жуки, зудели пчелы и разносился запах диких полевых цветов… чувства, которым Слободан Савин предался с удовольствием, глубоко и гармонично дыша в своем тяжелом и неконсархическом сне, и ему хотелось, чтобы этот сон длился как можно дольше.
64.
В ту же ночь в полнолуние Консарху Карану снится, что он всего лишь и только Славен Паканский, и что он снова стал ребенком. Он хочет, чтобы ему приснился отец, но у него ничего не получается. Образ отца все никак не появлялся во сне. Потом сон сам собой становится более легким и приятным. В нем Славен Паканский едет на велосипеде по лабиринту городских улиц, многих из которых уже не существует, потому что дома на них по его приказу были снесены, а улицы расширены. Каким-то образом он знает это даже во сне. И все же теперь ему снятся улицы, которых нет… И здесь, на одной из тех несуществующих улиц прошлого, Славен видит ее. Софию. Молодую и красивую, хрупкую и улыбающуюся, какой она была, когда они познакомились. Так и на самом деле было наяву в прошлом, точно так, как в этом сне, который снится Славену Паканскому в этом абсолютном настоящем, которое он по большей части сам и навязал всем. София его не замечает, и он пытается привлечь ее внимание головокружительными трюками, которые выполняет на велосипеде. Потом он видит, как к нему, уже десять лет спустя, в сумерках, приближается, выходя из гимназии, девушка с горящими глазами. Он открывает губы, чтобы принять ее поцелуй, но она отворачивается, застенчиво склонив голову. Славен протягивает руку к ее подбородку, чтобы поднять ей лицо и увидеть его во всей хрупкой красоте.
— Ты чего это размахался, — останавливает его грубый заспанный голос Софии, отдернувшей голову от его прикосновения во сне. — У тебя же голова болит! Или не можешь заснуть, вот тебе и приходят в голову всякие глупости…
Так прерывается его сон о прошлом.
Потом он принимает таблетку, которую автомат выбросил на тумбочку, особое снотворное фирмы «Колегнар», и погружается в то состояние, которое гарантируют пилюли из лекарственной линейки «Бессонница».
65.
Двойной господин Каллистрат, выпрямившись, шагает по просторным залам европеального здания в сопровождении Евы фон Хохштайн, которая, скрестив руки за спиной и расположив их на своей обширной живо покачивающейся периферии, быстро идет по лабиринтам огромного брюссельского здания. Он чувствует нарастающее неудобство при ходьбе, так как испытывает жуткую потребность поправить трусы, которые, неожиданно и свирепо схватив его всей ладонью, пока они ехали на лифте на десятый этаж европеального здания, Ева засунула ему настолько глубоко в задницу, что они не вытаскиваются наружу не то что от обычных, но даже и от весьма широких шагов, которые ему приходится делать, применяясь к ситуации и дезориентированно следуя за ней. Уши у него оклеены короткими полосками пластыря, но накидка головного убора надежно скрывает следы ночных пыток, которые ему пришлось пережить сразу по приезде и которые, по ее мнению, называются страстным сексом…
— Говорить буду я, — приказывает Ева фон Хохштайн, прежде чем энергично открыть дверь кабинета Председателя Европеальной унии.
Каллистрат кивает в знак согласия и входит в офис главы кабинета, который, продемонстрировав пожилую техническую улыбку под седыми ухоженными усами, подводит их к двери с обивкой, медленно открывает ее одной рукой, а другой делает элегантный жест, приглашая войти.
Каллистрат проверяет, хорошо ли закрыты его уши, принимает достойное выражение лица, невзирая на то, что трусы все еще беспокоят его, и заходит в кабинет первого человека Европеального союза.
Но там никого нет. Он смотрит на Еву, которая, нисколько не смутившись пустотой кабинета, подходит к шкафу с книгами и, будто перед скрытой камерой, машет рукой перед последним изданием толстой книги под названием Constitution of the Europeal Union with Directives[13].
— Эге-гей! Рудольф! — кричит она и добавляет по-немецки: Давай, Руди, вылезай из своего курятника!
При этих словах целый шкаф библиотеки отодвигается, и перед ними появляется маленький лысый мужчина с седыми бакенбардами и козлиной бородкой, обрамляющей его гладкие розовые губы.
— Ева, Ева! Ты знаешь все мои слабости, — мелодично говорит он коллеге.
— Жаль, что ты не открываешь мне новые, — игриво отвечает ему Ева.
— Ох, дорогая, я слишком стар для разоблачений, теперь предпочитаю наблюдать. Это гость с Балкан, не так ли? — спрашивает по-немецки Рудольф фон Пфеллер, потомок прусских офицеров и
