Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес
– Слава Богу и la Virgencita[266], что и Пепито, и Хорхе были в отъезде. Они спешат обратно в Нуэва-Йорк, чтобы поддержать своего отца.
– А с их матерью? – отваживается спросить Филомена.
– Не говори мне об этой гадюке! Ее ищут повсюду. Если она с тобой свяжется, немедленно позвони мне! – Донья Лена говорит по-хозяйски повелительно. Уж не забыла ли она, что Филомена больше не служит ее семье?
Срабатывает многолетняя привычка, и Филомена продолжает хитрить.
– Да, донья Лена, конечно, если я что-нибудь узнаю, то дам вам знать.
Вернувшись на cementerio[267], Филомена обнаруживает, что калитка приоткрыта. Ее сосед Флориан сидит на надгробии Бьенвениды и ухмыляется, как мальчишка-прогульщик.
– Тебе нельзя здесь находиться! – резко говорит Филомена. Ее сердце бешено колотится в груди. Ей нужно уединение, чтобы переварить новость. Донья Лена дала понять, что убийства совершила Перла. Как такое может быть?
– Вон! – кричит Филомена Флориану и мыслям, которые теснятся у нее в голове. Как это непохоже на ее покорность донье Лене.
– Ну же, мами…
– Я тебе не мать. Что ты здесь забыл?
– Сегодня у меня выходной от тушения чужих пожаров. Я пришел потушить свой. – Он смеется собственному остроумию.
– Если ты не уйдешь, я позову на помощь!
– Ну же, Фило, не надо так. Иди ко мне, buenamoza[268], – уговаривает Флориан. – Ты знаешь, что с каждым днем все хорошеешь? – Голос у него приторный, как слишком сладкое dulce de leche[269], которое продает Бичан и которое она может есть только совсем по чуть-чуть. – Я хотел посмотреть, с кем это ты тут разговариваешь.
Филомена берет свой складной стул и подходит к Флориану, размахивая им, как мачете.
Тот примирительно поднимает руки и пятится.
– Все-таки не зря люди болтают. Ты тут с ума сходишь!
Филомена замахивается, Флориан спотыкается, вскакивает и убегает. Она запирает калитку на засов и прислоняется к ней спиной. По другую сторону находится мир, который постоянно разочаровывает ее, как и всех, кто не берет собственную историю в свои руки. Взять хоть Перлу. Случилось что-то ужасное, и Тесоро, без сомнения, свалит вину на нее.
Филомена чувствует, как на нее наваливается тяжесть.
У нее нет сил заканчивать работу сегодня. Но она пока не может пойти домой: это вызовет подозрения. Даст людям повод болтать языками еще больше. Бичан и завсегдатаи его кольмадо уже вовсю сплетничают: ¿Qué será lo que le pasa a Filomena?[270]
Она прислоняется к скульптуре Бьенвениды, орошая ее слезами.
Бьенвенида
Смотрительница вернулась вся в слезах. Вероятно, она узнала печальную новость.
– Ya, ya[271], – шепчу я с помощью ветерка и щебета птиц. Ничего не помогает. Иногда лучший носовой платок – это история.
– Я рассказывала тебе, как познакомилась с Эль Хефе?
От неожиданности смотрительница перестает всхлипывать.
– El señor[272], – говорит она, указывая на стеклянный шар. – Он тоже только что говорил о вашем Хефе.
Филомена утирает лицо рукой, на время забыв о своей истории, чтобы погрузиться в мою.
– Все узнали моего Хефе. Но я вспоминаю то время, когда он еще не стал всеобщим Хефе.
Мне скоро должно было исполниться двадцать два. Уже пошли шепотки: «Pobrecita[273], она станет jamona»[274], – потому что у меня никогда не было кавалера, точнее, я никому не отвечала взаимностью. Я была безнадежно романтична и ждала своего принца. Мама винила в этом моего кузена Хоакина, который постоянно снабжал меня романами и стихами. Но в то же время я была реалисткой. Я знала, что не красавица. Невысокая и пухленькая, я никак не могла сбросить вес. Тем не менее за мной ухаживали молодые люди, которые достаточно настрадались из-за какой-нибудь красавицы, у меня был мягкий, добрый нрав, светлая кожа и, что называется, «хорошие волосы», а в нашем приграничном городке все это считалось достоинствами. К тому же я родилась в одной из лучших семей в Монте-Кристи, хотя это ни о чем не говорило, поскольку наш жаркий, пыльный городок находился в упадке. Жители la capital[275], которая быстро становилась центром культуры, денег, престижа – всего, к чему стремился мой Хефе, – считали нас провинциалами.
Он уже был важной персоной, главой национальной гвардии, и разъезжал по стране, заручаясь поддержкой для захвата власти. Когда он проезжал через Монте-Кристи, городской совет, членом которого был мой отец, устроил прием, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Хотя папа не был сторонником «этого бандита», как он его называл, наше присутствие как видной семьи было необходимо.
Это был волшебный вечер. Позволь мне перенести тебя туда, ладно?
Наша смотрительница наклоняется ко мне поближе и внимательно слушает.
– Вечер в начале весны: наш Centro Cultural[276] освещен газовыми лампами, свисающими с потолка, жалюзи со стороны внутреннего двора распахнуты, дует ароматный ветерок. Отцы города выбрали испанскую тему, желая доказать, что, несмотря на близость к границе, наше наследие незапятнанно. Мужчины выглядят так элегантно в брюках с высокой талией и шелковыми поясами, а женщины украсили себя гребнями и мантильями. Когда входит наш Хефе, оркестр начинает исполнять государственный гимн. Затем следует вальс, затем – неизменно популярное медленное болеро Linda Quisqueya. Затем еще один вальс, который обрывается, когда Эль Хефе поднимает руку, призывая к тишине. Оркестр перестает играть. По залу пробегает волна страха. Эль Хефе недоволен.
«К чему вся эта иностранная дрянь? У нас есть своя музыка. Сыграйте мне меренге!» Чего не отнять у Эль Хефе, так это того, что он вернул нас к нашим родным ритмам.
Оркестр разражается народной мелодией. Матроны потрясены. В приличном обществе меренге все еще считается risqué[277]: тесная близость между мужчиной и женщиной, бедра, двигающиеся в ритме страсти… Откуда мне известно о таких вещах? Признаюсь, мы с подругами любим танцевать вместе, напевая эти песни в наших спальнях при закрытых ставнях.
Я стою у стола с закусками со своей подругой Динорой, и мы обе изо всех сил стараемся не покачивать бедрами в такт зажигательному ритму, когда видим, что в нашу сторону направляется лейтенант Эль Хефе. Я тянусь к расшитой бисером сумочке Диноры, чтобы подержать ее, пока та будет танцевать. Но лейтенант обращается ко мне: «Эль Хефе приглашает вас на танец». Даже Динора выглядит удивленной.
Филомена слышит меренге, как будто присутствует на этом приеме. Хотя она не богатая девушка, за ней никогда не ухаживали, она так и не встретила настоящую любовь и ничего не смыслит в поэзии, но тоже любит танцевать, пусть и только со своей метлой.
– Возможно,
