Рассказы 7. Час пробил - Алексей Сорокин
XII
И память существа передалась Костасу Константидионису. Он открыл глаза, белки которых окрасились чернилами. Нервная система грека быстро перестраивалась под воздействием информационного вируса, ломалась, меняла свою структуру; сами клетки его организма мгновенно мутировали, превращая хозяина в чудовищное подобие человека. Костас забился в кресле мнемонического аппарата, выгнулся, как бесноватый, пока стоящий рядом Стефан пытался удержать его за плечи.
– Вколи ему что-нибудь! – крикнул Стефан Азиму.
Пока индус бегал за лекарством, Костас вырвался. Он обрушил на пол аппаратуру и вырвал с мясом из затылка серебристый кабель, слегка пошатнувшись. Из глазниц по щекам стекала жидкость, похожая на черные слезы, и Костас хрипел, как умирающее животное. Стефан ударил его ногой в живот, но маленький грек никак не отреагировал на удар; он выпучил угли глаз и громко, срывая голосовые связки, прокричал:
– Ассимиляция! Быть одним целым! Быть вместе! Быть одним целым!
Вернувшийся Азим подкрался сзади, попытавшись вколоть обезумевшему мнемоник-оператору успокоительное. Костас перехватил руку Азима, легко сломав ее в запястье, и прошипел ему в лицо:
– Ассимиляция! Ешь Меня! Узри Меня!
Изо рта грека вырвался поток вязкой черной жижи, которая обхватила лицо кричащего госслужащего тонкой пульсирующей пленкой. Тот схватился за нее пальцами, отчаянно пытаясь отодрать и извиваясь на полу.
– Стреляй! Стреляй, чего ты стоишь? – заорал чиновник, сидевший все это время в оцепенении. Его планшет бесстрастно регистрировал происходящее.
Стефан выстрелил два раза из старомодного огнестрельного пистолета, однако Костас будто даже не почувствовал ранений. Он повернулся, скользяще быстрым движением переместился к военному и выбил из его рук оружие. Хлещущая из раскрытого рта жидкость попала и на Стефана, который попятился, отплевываясь и стирая с лица черную гадость. Биораствор в медкапсуле с останками Августа Ноймана бурлил – наружу выползало нечто темно-серое, пульсирующее и твердое. Разделяющее две комнаты стекло вспучилось и лопнуло, разлетевшись брызгами осколков. Резко подскочила температура, и сразу запахло горелой одеждой и паленым мясом. Оборудование и сервера завыли на все лады: стрелки приборов обезумели, стекла лопались и плавились, а кремний внутри микросхем встраивался в «тело» растущего существа, подпитывая, делая его сильнее и больше. На стенах вырастали разноцветные кристаллы кварца или драгоценных камней, приобретающие форму дерева.
Чиновник выскочил наружу, заблокировав дверь. Его волосы полыхали, пока он бежал по коридору, вызывая охрану. Позади неведомая сила пыталась выдавить переборку вместе с частью стены. К ней уже направлялись вооруженные солдаты. Раздались первые выстрелы, когда кладка обрушилась, а в коридор вывалилось щупальце существа, напоминающее движущийся каменный столб.
А в комнате тем временем три сгорающих в пламени человека ассимилировались с существом. Их память, «программный код» их мозга существо высасывало, расставляя по полочкам рядом с тысячью ячеек разумов других живых созданий из бесчисленного множества миров. В гранях драгоценных камней отражалась Вселенная.
XIII
Марина была одета как докучливый психоаналитик, к которому Костас обращался днем ранее. И кабинет похож. Только вместо трехмерной иллюзии цветущего сада за окном простиралась бесконечная бархатная тьма, усеянная булавками созвездий. Марина смотрела туда и пела грустную песню мягким, печальным голосом.
– Мы мертвы? – хрипло спросил Костас (Август?), пытаясь встать. Ноги почему-то увязали в полу, как в трясине, и он барахтался там по пояс, не в силах оторвать взгляд от силуэта прекрасной женщины у окна. – Мы мертвы? Где мы?
– Наши телесные оболочки мертвы. Но мы останемся живы навечно здесь, в обители Разума; наши глаза узрят смену эпох и поколений. Знаешь, существует достаточно света для тех, кто хочет видеть, и достаточно мрака для тех, кто не хочет. Взгляни, как это прекрасно…
И, подобравшись наконец к окну, Костас/Август узрел. Он узрел смену эпох, настолько грандиозную, что человеческий разум отказывался воспринять подобное величие; в его мертвых глазах отразились звезды, и планеты, и бесконечное путешествие между небесными телами, вращающимися на своих орбитах; в глубинах пространства ему открылось знание, настолько невыносимое, что он вырвал бы себе глаза, если бы смог.
Его сознание пересекло парсеки межзвездного пространства вместе с существами, чьи тела похожи на камень, и вернулось в их родной мир: заросшую причудливыми кварцевыми самородками горячую землю с железными небесами, наполненными серной кислотой океанами и бесчисленными каменными норами, в которых жили далекие предки этих существ. Медленные, с длительным жизненным циклом, поначалу примитивные, но постепенно, с течением времени становящиеся все более совершенными. Он узрел их борьбу, их страдания, их сомнения; их мыслителей и великих ученых, что вопрошали у железного неба, одни ли они во Вселенной. Их солдат, устраивающих геноцид в жарком мире с кислотными морями. Их пророков, мечтающих о мире без войны. Их мечтателей, грезящих об иных планетах. Их астрономов, силящихся разглядеть там, в бескрайнем небе, признаки Разума. Увидел безжалостную опустошающую войну, уничтожившую мир этих существ, и самонадеянные размышления о том, как достигнуть далеких звезд. Преодолев разногласия, в своей боли, в своей скорби об утерянных жизнях эти существа решили, что лишь они одни способны прекратить поток страданий. Для чего необходимо сделать остальных такими же, как они. Единственный выход это…
Ассимиляция.
И когда им перестало хватать жизненного пространства, они построили огромные космические корабли и устремились в небо, чтобы однажды покорить все бесчисленные миры, что как веер разбросаны в бесконечной Вселенной.
Костас/Август заплакал. Он распластался, упершись несуществующими руками в пол-трясину, и всхлипывал, моля остановиться, перестать, замолчать, прекратить это мучение. Вселенская скорбь пульсировала в голове раскаленной болью. Марина утерла черные слезы с его лица. И тихо, глядя вдаль, за грань бесконечности, продолжала петь…
Андрей Миллер, Антон Мокин
Прекрасный народ
Машина была паршивая, каждый километр по карельским дорогам наматывала каким-то чудом. Настоящее ведро с болтами, будь она лошадью – самое время пристрелить, чтобы не мучилась. Но Борщ, он же Илья Борщевский, не жаловался.
Чудо, что вообще достал какую-то машину и не вынужден ковылять от станции пешком. По бумагам из «дурки» Борщ вышел здоровым человеком, да и ощущал себя именно так, но водительские права – тю-тю.
А ехать к Гене было нужно. Если ты четверть века пьешь и употребляешь как не в себя, а потом уходишь в завязку – это резко сокращает круг общения. Кому-то с трезвенником скучно, а кто-то становится опасен: всегда есть риск сорваться. Нет, в Москве теперь невозможно. Питер – тем более не вариант, а с уральцами вообще сторчишься опять на раз-два. Оставался Гена… даже хорошо, что он поселился в такой глуши. Далеко от всего.
Вот Борщ и рулил к дому друга, наверняка дорогому и уютному, постукивая пальцами
