Заблуждения - Агата София

Адаму показалось, что спроси он Мишу о ком он беспокоится: о Светке, о Маризе, он ответил бы: «О женшыне».

Хорошо, что Миша не спросит о ком беспокоится Адам…

III

– Как отсюда бегут? – спросил Адам.

– Не. Желающих не видел. Выписываются некоторые – это да, а так чтоб бежать… не было таких.

«Будешь первым», – сначала возник резкий неприятный звук, затем санитар вошел в палату и улыбнулся во весь рот. Улыбка ширилась, ползла в его щеки, потом дальше к скулам, обнажая десны, болезненная, кожа трещала, истончалась, но и только. Лицо санитара стало другим. Вроде бы все тоже, а другое.

Страх пополз по спине. Глаза Адама как стеклянные – не моргнуть. Если и был кто-то, у кого стоило спросить разрешения на моргание и прочие самые простые вещи, Адам не знал его, или забыл, его, и как к нему обращаются. Он не мог прекратить это. Отчаяние охватило его, все мышцы напряглись, казалось, он сейчас взорвется изнутри.

Свет перестал быть. Тело потеряло свою форму и плотность. Невыносимое чувство потери всего перерастало в потребность возвращения целостности. Точка засветилась в голове, сзади, он не мог ее видеть, но он точно знал, что она там. Чувствовал: кожа вокруг нее стала греться, а потом жечь. Это благо, этот дар он принял всем своим сердцем, где б оно не находилось в данный момент (он перестал переживать насчет этого). Потом звук был, похожий на щелчок выключателя, и Адам очнулся. Миша и второй больной, на соседней кровати, открыв рот и застыв в каком-то истовом напряжении, смотрели на Адама, полусидящего на продавленном матрасе кровати, с вытянутыми вперед руками, так сильно напряженными, будто они уцепились за что-то невидимое, что и удерживало тело, находящееся в нелепой позе, в равновесии. Внезапно, все мышцы Адама размягчились, и он мешком повалился на кровать.

Без злости, радости или хоть каких-нибудь эмоций, весь покрывшись холодным потом, он лежал и смотрел в потолок.

– Так…

– Что? – разом откликнулся Миша и его сосед.

– Вы же – дураки! – Адам приподнял голову с подушки, по ощущениям она весила тонну не меньше, – Вам – то что за дело?

Спрашивающие совершенно не обиделись, наоборот, заявление Адама чудесным образом вернуло их в привычное русло существования.

А к нему сон пришел желанный. Он видел себя ребенком. Вот он, лет пяти от роду, в кровати полусонный лежит, вытянулся во весь рост и представляет, как это будет, когда он вырастет – наверное его тело займет почти всю кровать по длине, и когда он на стул сядет – ему не надо будет все время пододвигаться к краешку, что бы его ноги не свисали, как у маленького.

Бабушка оставила дверь комнаты приоткрытой, и ему видны сени и торец входной двери. Бабушка дверь открыла, с крыльца спускается – доски скрипнули. Этот звук тотчас потонул в знойном хоре цикад.

Он садится в кровати, неспокойно ему, словно он забыл сделать что-то важное и это нельзя оставлять до утра. Неодолимая сила манит его в сад: цикады стрекочут впечатляющим форте, которое льется сквозь траву, поднимается на крыльцо и проскальзывает во все помещения дома.

Когда этот звук становится невыносимым, он вскакивает с кровати и бежит в сени. Странная красота открывается ему. Дверной проем будто бы тканью черной занавешен. Звезды сквозь нее просвечивают, а все как в тумане каком. Кажется, отодвинь эту ткань и засияют они ярко. Ор руку тянет к ней, да только нету ткани никакой. Это ночь темная, странная, непроглядная, смущает она его.

Гром потрясает округу. Звук доходит до гор и возвращается зловещим ворчанием, молния прорезает небо гигантским клинком, озарив сад холодным белым светом. Прямо с неба, кувыркаясь в воздушных потоках, будто кто-то перебрасывает его, шутя, из одной невидимой огромной ладони в другую, летит человек. Он бы разбился насмерть, но когда до земли остается несколько метров, он попадает в крону яблони, и не очень ловко хватаясь за ветки, амортизирует свое падение на траву вместе с яблоками и листвой. При падении одежда его, какой-то балахон, вздувается, затем плавно опадает, складываясь в четкий геометрический рисунок. С крыльца, где стоит ребенок, лежащий в ворохе одежды человек похож на клумбу оранжевых цветов. Молния исчезает в ту же минуту. В саду воцаряется темнота и тишина.

Любопытство страха сильнее. И не оно одно – будто надобность какая-то, вроде как кто-то играет с ребенком, выманить хочет из дому. А испугается он – все исчезнет как не было. Адам спускается с крыльца на траву и удивленно смотрит под ноги: хруст нежных, упругих от сока, стеблей под его ногами, он слышит так явно, будто это голоса и стоны. Он причинил боль этим живым, хоть и бессловесным существам? Остановиться бы… Но сил нет. Так тянет его в сад, будто зовет его кто, не голосом только, как-то по-другому.

IV

Адам терзался. Он не мог понять, почему происходящее у него внутри, бродящее внутри него, побуждает его изводить Еву. Почему он не доверяет тому, что видит, что чувствует. Что за сила, которая внезапно поднимается в нем и ввергает его в сомнения и недоверие.

Конечно все можно свалить на объективные причины – оставил же он семью: жену, детей. Сколько бы он не говорил себе: «Там все кончено», имея ввиду конечно отношения с женой, сколько бы не убеждал себя, что его дочери всегда будут его детьми, это неизменно, сам он считал себя предателем.

Еще все портила Евина квартира – ей подарили ее бабушка с дедушкой, как раз перед тем, как он уехал на малую родину, на войну.

Он зашел к ней тогда – в квартире не было ничего кроме стен и бережно сохраненного предыдущими хозяевами паркета.

Он сразу понял – это не для него: этакая тихая пристань или гавань, или как там обычно называют «простое» счастье в уютном домике с дурным вкусом мещанского умиротворения. Обои в комнате ткнули ему в лицо глупым узором, предлагая сравнить стены Евиной квартиры со стенами квартиры, где жили его дети. Почему он вспомнил это сейчас?

Мысль как назойливая муха. Когда устаешь гонятся за ней открываешь широко окно и старательно делаешь вид полного безразличия к ее жужжанию.

Конечно, он видел все ухищрения Евы по удержания равновесия в их жизни, теперь, когда они наконец были вместе и жизнь у