Заблуждения - Агата София

них была общая. Она и раньше была немногословна, вся слишком замороченная на приличиях, ему это нравилось даже, но теперь это его раздражало. Что у нее в голове, о чем или о ком она думает, о чем она играет? Иногда, просыпаясь утром, он видел ее у рояля. Она дремала, положив голову на сгиб локтя левой руки, закинутой на край пюпитра рояля. Глаза ее были закрыты, а живущие, по-видимому, отдельной жизнью, пальцы правой руки касались клавиш, не нажимая их, а лишь обозначая мелодию. Высокий пучок волос- слишком объемный для тонкой шеи, вся ее поза была хоть и естественной, но отдавала чем-то картинным, парадно – портретным. Такая же «парадная», была ее привычка, только проснувшись, сразу бежать в душ и приводить себя в порядок, будто сейчас ее увидят человек сто. Зачем она встала с постели, зачем покинула его, вместо того чтобы прижаться к нему жарким со сна телом, потягиваясь как кошка, пробуждая, будоража, наполняя его тело желанием, вдохновляющей силой жизни? Иногда ему хотелось встряхнуть ее как тряпичную куклу с фарфоровым прекрасным личиком и кудрявыми волосами, распотрошить, разорвать, растоптать, чтобы найти узнать, почувствовать ее настоящую, которая была за всей этой гладкостью, красивостью и покорностью.

Ему мало было владения ее вниманием, мыслями, телом, ему не доставало ее сути, того самого сокровенного, что является собственностью личности и ни при каких условиях не раскрывается никому до конца, просто потому что это невозможно- человек носит в себе тайну, которую сам постичь не в состоянии.

Ева, или непостижимое сакральное в ней, волновало его до такой степени, что в моменты близости, ему приходилось сдерживать себя, контролируя силу, порывающуюся соединить их тела, сплавить в одно.

Неистовое желание вобрать ее в себя целиком владело им в этот момент, если бы такое было возможным! Слиться с нею всеми атомами, теряя себя самого в этом растворении, обрести иную целостность.

Совершая титаническое усилие над собой каждый раз, он останавливался у самого края, испытывая огромное разочарование – ему будто на пиру лишь крошки смахнули с богато уставленными яствами стола.

И тогда в нем разрасталась злость – глухая, немотивированная, пугающая его самого. Любовь его была мучительной: он готов отдать ей всего себя, почему же она… И в нем просыпалась язвительность, единственная цель которой была ранить Еву – пусть же и она почувствует его боль....

Лия (отрывок из повести st Адам, вторая часть)

I

Лия вошла на кухню и села на старый деревянный, покрашенный белой масляной краской табурет (с детства она знала, что его выбросить «грех»– какой-то неизвестный ей Митя сделал его своими руками, перед тем как на войну пойти и там и погибнуть).

Она по привычке разгладила ладонями клеенку на кухонном столе и посмотрела на стену перед собой: на гвоздике висел православный календарь с пружинкой, за нее иконка заткнута.

Бутылка водки, хлеб, квашеная капуста в пиале с отколотым краешком (а она надеялась, что пиала давно разбилась и мать выбросила ее наконец), вакуумная упаковка с куском форели и она, сама себе гостья.

Ранним утром на пороге дома ее встретила мать и на несколько секунд обомлела – не ожидала видно, что дочь из тюрьмы вернется вся такая аккуратная, в модной одежде и с лицом… счастливым или нет- не сказать, а только свет будто в нем через кожу, румянец на щеках, глаза блестят. Начав и уже не переставая плакать, мать металась между комнатой, ванной и кухней, спеша накрыть на стол до своего ухода на работу: вытаскивала из холодильника продукты, закупленные для встречи, хваталась за банку с капустой, накладывала, гремела вилками, а то вдруг охнула и полезла за самым главным – за бутылкой водки.

Лия молча наблюдала за ней, понимая – начни она сейчас говорить, совсем мать раскиснет и не до работы ей уже будет, а так нельзя: уволят еще, и на что они тогда жить будут, работы в городе мало: «Ну хватит, мам! Иди уж! Опоздаешь! Вечером тогда…отметим.»

Лия потянулась вперед рукой и коснулась календаря, провела пальцем по чуть выпуклому рисунку на картоне: «Плохо? А должно быть хорошо!», – Адам бы так сказал. Она встала на середину крохотной кухни, закрыла глаза и попыталась раскинуть руки, правая уперлась в кухонную полку над плитой, да и хорошо, после поезда ее покачивало.

Лия снова опустилась на табурет.

В рюмку из толстого с узором хрусталя она налила водку, получилось до краев, увидев это она усмехнулась и пробормотала: «Полная же жизнь, етит твою…» и резко подняв рюмку, рискуя разлить, выпила махом, запустила ее в раковину и зажмурилась.

Рюмка разбилась, но из-за толщины стенок хрусталя не вдребезги: от нее откололся кусок, так что при странной необходимости можно было ее еще использовать.

– Да что ж вы, сука, вечные все что ли? – Лия вынула осколки рюмки из раковины, намереваясь выбросить их в помойное ведро, но вдруг взглянула на стол, схватила пиалу с отколотым бочком, и вместе с содержимым отправила в мусор. Рюмку за ней.

Вспомнила- как забыть, как в то утро пришли за ней, наручники надели. На кухне она и была.

Дома ей будет плохо. Да она знала, думала – вернется, перетерпит какое-то время и потом сорвется куда-нибудь подальше.… Это было хоть что-то похожее на план жизни. Но это было до того, как на вокзале она встретила Адама. А сейчас все это неважно – она хотела обратно в поезд, в период нереальности, неопределенности. Она хотела почувствовать руку Адама на своей талии, ее расслабленность и тяжесть во сне.

Лия обняла себя, ткнулась носом в ворот кофточки и вдохнула еле слабый запах, оставшийся на коже – запах Адама.

II

То чувство, когда времени полно, а кажется терять нельзя ни минуты.

Лия убрала тарелки с закусками со стола, и недолго думая вылила остатки содержимого бутылки в раковину.

Ни к чему это теперь. Она и раньше-то спиртное употребляла только по праздникам. А ее возвращение домой и не праздник вовсе.

Прошла в комнату, огляделась. Все по-прежнему, будто она вышла ненадолго в магазин и вернулась. Будто и не было ничего.

Ее глаза метались по комнате, перескакивая с одного на другое.

Полированный сервант напичкан хрусталем: стаканами, фужерами, графинчиком с маленькими стопочками на хрустальном блюде, розетками для варенья, вазочками.

Три фигурки- статуэтки из разукрашенного фарфора: две балерины и «Филлипок», мальчик в ветхом