Заблуждения - Агата София
– Не задел?
– Да не, это просто невозможно! До меня от тебя 22 сантиметра. А вот и нет – восемнадцать… Да… – протянул бомж, прищурив глаз, вытянув и растопырив перед собой большой и указательный палец.
Адам усмехнулся, услышав характерный хрипловатый голос и уловив запах легкого перегара. Он уже хотел закрыть стекло как бомж вдруг продолжил диалог.
– Вместо извинений приму порцию крошки-картошки с начинкой из грибов и соленых огурцов, – это было произнесено слегка вальяжным тоном и очень было похоже на заказ подошедшему официанту.
Ближе чем надо бы, к водительской двери слева притерлась машина. Адам легко перекинул ногу через рычаг коробки передач и переместился на пассажирское сиденье, оказавшись ближе к бомжу.
Перед ним совершенно спокойно, и вовсе не на корточках, а на маленьком табурете сидел мужчина лет сорока, плюс – минус, одетый в несколько вещей сразу: из – под распахнутого ворота куртки видна была рубашка с джемпером, сверху которого был надет пиджак, на него, в свою очередь была натянута ветровка из плотного материала, под рубашкой виделась водолазка, туго облегающая шею мужчины и тянущая шов горловины в разные стороны – она явно была женская.
Лицо мужчины, цвета долгого нахождения на улице, было не отталкивающим, а на удивление спокойным, как у человека, принимающего настоящие обстоятельства его жизни без истерики и укора судьбе; наверняка его глаза сказали бы о нем еще больше, но глаз он не поднял – крутил сигарету в руках, разминая в ней табак.
– Похоже… Ладно. – Адам посмотрел на бомжа, тот и не думал подниматься с места, правда через небольшую паузу, видя, что Адам еще ждет ответа, пожал плечами и руками развел.
Возвращаясь к машине с сигаретами и пакетом с едой, Адам увидел, что не закрыл стекло в двери. Бомж сидел там же, даже поза его была та же, он все крутил сигарету.
Бомж долго и аккуратно раскладывал на коленях бумажные салфетки из пакета, видно было, что он в этом деле он поднаторел, доведись это проделывать Адаму – при свободном движении уличного воздуха ни одна не удержалась бы на месте дольше пяти секунд.
– Она всегда, знаешь ли, торчала бельмом в глазу. Высокая, хотя и дылдой или нескладной ее не назовешь. Было в ней что-то высокомерное такое. Посмотрит на тебя – глаза красивые. Темные очень. Посмотрит сверху вниз. Да… высокомерно, пожалуй.
Адам думал завести мотор и уехать, но бомж стал говорить так неожиданно, и было что-то такое в его голосе, в нем самом, что Адама заставило изменить планы. Он опять переместился на пассажирское место, и тут же подумал, что терпеть не может делать одно и тоже дважды – это останавливает время… или что-то в этом роде.
– Иногда поздоровается, встретит если тебя, а иногда- нет. Не знаю почему. Против логики как-то. Я сам сплетен не люблю…
– Может тебе водки купить?
– Я водку не пью, но даже если бы пил, то у незнакомого подачку бы не взял, – сказал бомж просто, без рисовки, обиды или осуждения, – У нас тут тоже, знаешь, этикет.
– Я думал, потому что холодно, ну, или в запас… А, или …подожди, я Адам.
– Миша. Руки не дам, с понимаем отнесись.
– Имеешь право.
– Дом – то у нас небольшой, подъезд один всего, все друг друга знают и…не то что бы сплетни, ну… Она, красавица, квартиру получила, ну там умер кто, или развод – обмен и получила. Никакого осуждения. Ну, если только немного, с разумной жизненной позиции, не то, что там…
– А как ты на улице оказался?
– Ща, скажу. Но, сперва, о ней хочу закончить, – собеседник отправил в рот пластмассовую ложку с картошкой и грибами.
– Бывает ты видишь такую как она и понимаешь – судьба, а трусость твоя говорит: «Не, куда тебе! Такая женщина!». – Он «щ» произнес как «ш», – получилось «женшына».
Бомж коротко взглянул на Адама, будто извиняясь за неправильное произношение, словно он важное этим произношением исказил. Адам пожал плечами, и бомж отвернулся и замолчал так, будто подавился, потом крякнул как прочистил горло и продолжал.
– Потому что она – «там», а ты только «здесь», а это… ну нельзя так… не получится тогда ничего… А на улице я, как из тюрьмы вышел.
У Адама вертелся на языке вопрос, но он решил промолчать. Бомж похоже ждал этого вопроса, не дождался и это ему будто бы даже понравилось.
– Ну что ж. Правильно. Да я сам скажу. Жену убил. С любовником застал и убил. Ха! – взгляд его затуманился, словно он смотрел с свои воспоминания, – На суде дура одна крикнула: «Ну, надо же, простой инженер! Простил бы и все!», а судья слово дала, я сказал: «Двойственности не люблю!»
Бомж аккуратно сложил пластиковые тарелки, ложку, салфетки и положил все это в пакет.
– Я на двенадцатом жил, она пониже.
– Она?
– Она. Мариза. Ее так звали. Я не сказал? В лифте встречал ее, если везло. Двенадцатый— это последний этаж в доме был. Крыша текла частенько. Вот говорят: первый этаж плохо и последний плохо. Правильно говорят – проблемы есть. Меня выписали из квартиры. Пока я в тюрьме был. Это… сколько уж назад лет назад было. Сейчас может и осталась бы квартира, все по-другому, но я бы все равно туда не вернулся. Да мой дом в паре километров, я туда не ходил никогда. Вот пришел бы я, поехал бы в лифте и вошла бы она. А я предал ее, уже потому, что струсил. Условностей много. Двойственности не люблю.
Казалось, бомж Миша заплакал, из него начало исходить какое-то нытье, но он – запел. Сначала без слов мычал мелодию, потом стали появляться слова: «Она пришла, и он пришел, они пришли и м… и вместе…. мы…». Внезапно он встал с табурета и развернулся уйти, потом обернулся и совершенно буднично сказал:
– У нас тут спонсор есть, раз в неделю в баню возит, белье чистое. Место у нас свое тут, где тепло от метро выходит. Спим там. Чужих не берем, но недавно Светка прибилась. Мы пока говорили с тобой, она несколько раз мимо прошла, тебе ни к чему, а я… чего-то беспокоюсь я. У меня
