Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

наживное, лишь бы была промеж них — и тут она произносила запретное слово, которое Дорик старался не слышать, а выражение «промеж них», как грамотный мальчик, поправлял, хотя и не вслух, на «между ними». У Марины вскоре поселился скромненький лысоватый мужичок с гордым именем Юлий («Бухгалтер с нашего завода», — радостно признала Зинка), а чуланчик постепенно завалили всякими ненужными вещами — сломанными лыжами, рваными куртками, прохудившимися велосипедными колесами, и лишь Дорик, изредка совершая путешествие в чулан, выуживал под завалами рухляди какие-то совершенно потрясающие вещи, в основном забытые Келлером книги, но и лупу, а также театральный бинокль. Однажды он обнаружил большой фолиант с «запретным» названием «Мужчина и женщина», который он никому не показывал и нарочито неаккуратно набрасывал поверх него разный хлам. В этой книге он почти ничего не понимал, но тем более захватывающим был процесс ее изучения, сопровождавшийся неистовым желанием рассмеяться. Правда, потом вечерами он нередко плакал, и мама все недоумевала, откуда у мальчика эти внезапные, бурные, злые слезы. Поговаривали, что Келлера после заявления «Келлерши» в местком прорабатывали на профсоюзном собрании клиники, на которое сам виновник гордо не пришел, заявив, что готов оставить клинику и зарабатывать частной практикой. А пенсионный стаж? — ставили его на место. Келлер, к счастью, не был членом партии, из которой его можно было бы исключить. А с работы его не уволили — лишь вынесли «строгача» за моральное разложение и подрыв устоев советской семьи.

Но эта напасть после того, что он пережил прежде, казалась и не напастью вовсе, и, в сущности, ему даже хотелось «заплатить» за свое безнаказанное освобождение. Мало что знающие в деталях об этой истории сослуживцы Генриха Львовича видели, как главврач Фаддей Всеволодович тайком зазывает гордого Келлера к себе в кабинет, где на столике, накрытом белой салфеткой, чернела икорка и поблескивали рюмашки. Главврач ценил Келлера как хорошего специалиста и проявлял сочувствие как «мужчина мужчине».

Уборщица Роза рассказывала всем желающим — а таких в клинике набралось немало, — как Келлер мыл свою будущую жену в ванной, что на пятом этаже, а мыло принес какое-то заморское, духовитое до невозможности. Роза как начала чихать, чихать, чихать… Но тут ее прерывали и просили что-нибудь о жене, что это за царица такая шемаханская. Роза скалила крепкие зубы и показывала свой грязноватый мизинчик — худая, мол, да маленькая. Рассказы Розы пользовались большим успехом, и ее нередко просили повторить «на бис».

Была одна странность в поведении Келлера. Первые месяцы он зачем-то возил жену к себе на работу. Прежде он обходился без медицинской сестры. Теперь в этой роли с горем пополам выступала Нина, которая при появлении настоящих больных (в особенности мужчин) из кабинета выскакивала и болтала о каких-нибудь пустяках с уборщицей Розой. Иногда они привозили с собой пуделька — он помещался в плетеной корзинке, — и тогда Нина выбегала из кабинета еще чаще, навещая заждавшуюся в подвале собачонку, совала ей что-нибудь вкусненькое и здесь же в подвале на шатком столике рисовала акварелью и карандашом в своем альбомчике странные свои натюрморты — окно с резко взметнувшейся светлой занавеской, полураскрытую дверь, ведущую в извилистую, тускло освещенную глубь коридора… Иногда в подвальчик прибегал и Келлер, получал свою долю лакомств, а Роза даже видела (случайно, конечно), как они там в подвальчике целуются, а собачонка внимательно смотрит, привстав на задние лапки.

Вероятно, «задние лапки» все же были Розиной выдумкой. И еще все заметили, что доктор помолодел и лицо его приобрело какое-то особое сияющее выражение, так что беседующие с ним люди часто не могли выдержать его взгляда и опускали глаза. Однако вскоре самые проницательные стали догадываться, что это сияние с ними вовсе не связано и идет из каких-то тайных глубин существа доктора, который, между прочим, утратил свое былое спокойное равновесие и был теперь порою очень неуступчив и даже заносчив. В нем словно проступили черты его горделивого сына. Приходили и уходили доктор и Нина, держась за руки, что сначала всех безумно смешило, но потом сошло как еще одна «странность». Вероятно, бывшая пациентка доктора слегка заразила.

Через несколько месяцев Келлер стал ездить на работу один. Правда, теперь он всегда торопился домой, без конца звонил своей «Ниночке», нервно поглядывал на часы, что не могло не сказаться на его работе. Постоянные его пациенты передавали друг другу, что к Келлеру нужно приходить с утра, когда он еще не так рвется домой. А он действительно рвался. Он словно проснулся — обалдел, обезумел, опечалился.

Принимался каяться — ну, помнишь, когда я гнал тебя к этому мерзавцу, подлецу, гадине. Тебя — к этой гадине! Нина с трудом догадалась, о ком он все время говорит. Вредная старушенция — соседка, которая была неблагосклонной свидетельницей мирной жизни мамы и дочки Нагель, теперь имела неудовольствие наблюдать за жизнью четы Нагель-Келлер. Старушка была подслеповата, но не была глухой, однако, к сожалению, ее соседи оказались чуть ли не немыми. Разговаривали друг с другом отдельными звуками, полуулыбками, касанием рук. Вздорная девица Нагель что-то рисовала на листочке, а он смеялся и кивал головой, а потом у себя в комнате заводил все одну и ту же пластинку — и плакать, и плакать, и плакать — лучше бы что-нибудь веселенькое, бодрое. И они вдвоем (вдвоем! — ужасалась старушка, делясь на скамейке возле дома с соседкой, — а ведь не вертихвост какой, говорят, профессор по сопромату, сын взрослый, женатый, внуку пять лет — недостающую информацию она восполняла с помощью воображения) запирались в ванной, откуда сквозь шум льющейся воды доносились (для натренированного слуха) смех, возгласы — басовитые и высокие, и потом доктор в распахнутой на груди пижаме выносил из ванной какой-то светлый махровый сверток (девица Нагель! — догадывалась старушка), и соседи надолго затихали в своей комнате. И всегда запирались, будто боялись, что соседка к ним вломится, а это ее очень задевало. И даже собачка ихняя затихала, не лаяла.

В записях доктора Келлера уже после его смерти от инфаркта (смерти от инфаркта? — ужаснулся Дорик) была найдена одна отрывочная фраза, что-то, вероятно, библейское: «В конце жизни удостоился Рахили».

Но что же, что же произошло после его смерти с Ниночкой? Затуманившийся Дориков взор различил Нину, опять взлохмаченную, седеющую, безумную, в общей палате, где рядом слюнявые нечеловеческие лица, выпученные глаза, отчаяние и ужас, безысходность и мрак.

Нет, нет, Генрих Келлер оставил ей сильный яд. Он снова ее спас. Неужели самоубийство неизбежно? И разве не эту прелестную женщину, поздно признанную художницу, Дорик