Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
Выставка делалась на средства какого-то израильского культурного фонда совместно с «Джойнтом» — организацией, некогда фигурировавшей в зловещей связке с «врачами-вредителями». И не с художницей ли рядом, легкой и хрупкой, утратившей ощущение времени и возраста, — так затянулось признание, — стоял сухощавый изящный пожилой господин и смотрел на нее с обожанием? Или это опять из области снов, неосуществленных замыслов? Может быть, на похороны Келлера приехала из Харькова его сестра, старая дева, и в сухих старческих любовных руках сумела удержать эту «райскую птичку» на земле? А что если к Нине повадился Леонид Генрихович, совсем повесивший было нос, — и мать, и Катерина Ивановна оказались сущими ведьмами, как он прежде не замечал?
Ходил за Ниной по пятам, снял комнату в соседнем подъезде, забегал то пообедать, то выпить вечернего чаю, звонил перед сном, словно заботливый дух Келлера-старшего отчасти переселился в его сына. Стал, между прочим, художником, — из немногих, кто и сейчас не занимается халтурой, а деньги на жизнь зарабатывает, сдавая квартиру иностранцам. Сам же по-прежнему живет в коммуналке, рядом с Нининой однокомнатной. Чуть заторможен, словно до конца так и не проснулся. В учителях числит Валентина Серова и Нину Нагель, мало кому известную, но потрясающую художницу — как он говорит знакомым с необычным для него жаром.
Эти же имена — учителей — значатся в каталоге его работ, отпечатанном на средства фонда Сороса.
И все же — Дорик с холодным ужасом это ощущал — все же там, где спасительное присутствие Генриха Львовича Келлера не осеняло больше черную растрепанную головку художницы Нины Нагель, — там маячили безысходность, отчаяние, черный извилистый коридор без просветов и мерцаний.
— Искусство спасает?
Припомнился Дорику уж не им ли сочиненный диалог.
— Талант спасает… Да и то…
Тоскливо-безнадежный взмах артистически изящной бледной руки. — Нужно, чтобы время остановилось…
И вдруг, как просвет сквозь непроглядные тучи, как яркий луч, пронизывающий радостью слабые и изверившиеся людские сердца, мелькнула перед глазами Дорика картина.
Глава VII
«Возвратный» синдром
Его старый знакомый доктор — нет, не Генрих Львович, а тот, первый (хотя и он, наверное, был вовсе не первым в этой истории) — Петр Андреевич Чечевицын едет куда-то на поезде. И вид у него озабоченный, нервный и какой-то ошарашенный, если не сказать счастливый. Счастливый у него вид и даже светлый (чуть седеющий) вихор на макушке торчит совсем по-мальчишески, хотя уже года три (а может быть, четыре или даже лет десять) прошло с тех пор, как приключился с нашим доктором некий «случай из практики» с дочерью фабриканта Нагеля, когда, вылечив свою пациентку от болезненных припадков, сам едва живой, он отъезжал на допотопной колымаге от их дома, а из окна флигеля во двор со свечой в руке высунулась белая женская фигура… И доктор, и Дорик, и тот, кто стоит за Дориком, совсем запутались во времени.
Сначала были бессвязные телеграммы типа: «Очень плохо. Скорее в Фальконару. Гранд-отель. Телеграфируйте приезд. Павел Нагель».
Встревоженный Петр Андреевич предпочел на них не отвечать. Он не понимал ситуации и ждал. Наконец пришло письмо в тонком конверте с итальянской маркой. Надушенный белый листок.
«Простите, простите, простите. Терпела, сколько могла, но душа оказалась терпеливее тела. Со мной действительно „очень плохо“, как выражается мой отец. Спасти может только чудо, то есть вы, незабываемый Петр Андреевич. Все ваши книги я читала и над каждой почему-то плакала, хотя там уйма смешного. Дориан сейчас в Неаполе. Может быть, он и гениальный архитектор, не берусь судить, но… Позвольте мне не продолжать. Из меня художницы не получилось. Из меня вообще ничего не получилось — ни житейски, ни творчески. Но как ни странно, как ни самонадеянно так думать, мне все эти годы казалось, что вы меня помните, не забыли, как помню вас я…»
Дориан приостановился. Что-то такое было? Где-то читал? Впрочем, все женские письма в русской литературе восходят к письму Татьяны.
«Умоляю. (Помните, я вас однажды уже умоляла.) Тогда что-то можно было изменить в жизни, теперь — только спасти от смерти.
Петя, приезжай! Нина Нагель. Фальконара. Италия».
Если бы в конце не было этого простого детского вскрика «Петя, приезжай!» — солидный врач и известный литератор Петр Андреевич Чечевицын не тронулся бы с места. Его погнал в Италию именно этот призыв отброшенного кокетства, безоглядного доверия, истинного отчаяния. От станции до Фальконары пришлось добираться на лошадях, но нанятая им коляска была щегольской, а кони — красавцы. Он не давал телеграммы о своем приезде. Решил приехать внезапно, чтобы увидеть все как есть, а не как спланировали хитренькие родители. Может быть, и наглец Дориан вовсе не в Неаполе, а где-нибудь поблизости от Гранд-отеля? Как странно, что столько женщин чередой прошло через его врачебную практику и человеческую судьбу, и ничего подобного, ничего даже отдаленно похожего. Как, однако, он наклюкался в ту ночь в вагоне, а потом в Москве! В каком жалком, невменяемом состоянии оказался на Украине у матери и сестры, которые его отпаивали, выхаживали, заласкивали. В какой дикий разгул он ударился, вернувшись в Москву, а сердце все ныло, ныло, и хотелось его вырвать как ненужный сорняк на грядке. Практиковать, как врач, он перестал — сам себя не мог исцелить! Но вдруг пошли романы — один за другим, да не те, что в жизни, а напечатанные в толстых журналах, за которые деньги платят, и немалые…
(Дорик подумал о неискоренимости писательского племени, наделенного «возвратным» синдромом: вот уже и денег почти не платят, а все пишут, пишут.)
Сереженька Туровский, обаятельный и милый, десятью годами его младше, пришел как-то к нему в номер — он жил в московской гостинице — и сказал, глядя выразительными, черными и влажными «итальянскими» глазами, что Петр Андреевич — первый писатель современности. «Да что вы, дорогой, — отшучивался Петр Андреевич, — не первый, а двадцать первый. Но не волнуйтесь, вы-то, безусловно, второй». У Сереженьки хватило ума не допытываться, кто же тогда первый.
А ведь, возможно, искренне пришел, и когда-нибудь потом, если доживет лет этак до девяноста, напишет сочувственные мемуары и вспомнит какую-нибудь дамочку, которую заставал у Петра Андреевича в номере. Про Нину Нагель не знал никто. Ее письмо он уничтожил…
Предвоенная Европа радовалась жизни, как бы предчувствуя надвигающуюся катастрофу. То там, то здесь по дороге мелькали нарядные
