Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Глава VI

«Шизофренические состояния» в действии

Дорик полистал практикум. Ах да, пришла к нему вся грязная, измученная, невесть где проблуждавшая после смерти матери несколько дней, и милый доктор прописал ей какие-то успокоительные пилюли. А впоследствии после ее самоубийства в психиатрической клинике (кстати, кто отправил в клинику? Уж не он ли сам?) написал обширный научный труд, из которого в «Практикуме» даются тоже весьма обширные выдержки. Основной разработчик теории «возвратных шизофренических состояний». А «случай Ниночки» — главный пример, на котором все строится.

Нет, тот Келлер, лицо которого просияло в закатных лучах, Келлер с легкой ношей на руках, образ которого всплывал перед Дориковым мысленным взором, не мог так поступить.

А что же было?

После их нелепой ссоры он дважды пытался ей позвонить, но ни ее, ни мать не заставал дома. Отвечал ворчливый старческий голос соседки. А в последний раз, когда он позвонил (сколько же времени прошло после ссоры?), тот же старческий голос не хотел его отпускать, все интересовался, не родственничек ли звонивший Нагелям и если родственничек, то не поможет ли разобраться в возникших сложностях и ужасах. Из-за этих Нагелей весь домком всполошился, последнюю копейку с жильцов собирают на похороны мамаши, а дочка ходит неведомо где — как ушла в ту ночь, так и пропадает третий день. Он положил трубку и принял сердечное. Выглянул в коридор — сидели два человека. Очень вежливо попросил прийти в следующий раз, примет их без очереди. И тут, словно он специально приготовился к ее визиту и, зная о нем, отпустил больных, пришла она.

Как дошла? Вздрагивающее, несчастное, безумное существо с черными растрепанными волосами, закрывающими лицо, с слабо мерцающими, окруженными синевой полузакрытыми глазами.

— Мне не к кому… Только спросить… Душа ведь бессмертна, правда? Я могу с мамой общаться, правда?

— Нина!

Он впервые назвал ее не ласкательно-снисходительным, а полным именем, что выражало степень его ужаса и меру растерянности. От нее несло гнусным табачищем, винным перегаром, смрадом подвалов и вокзалов, вонью общественных туалетов, безумием последних нищенских приютов. И это его милая, чистенькая, изящная девочка?

— Минуту. Подожди меня здесь. Не уходи. Минуту. Я сейчас.

Он нашел на этаже уборщицу Розу, веселую многодетную татарку. И попросил ее (за деньги, конечно) вымыть в ванной — знаете, что на пятом этаже? только как следует воду нагрейте — одну его пациентку. У нее стрессовое состояние. Что? Мама у нее умерла…

Опасаясь, что Роза откажется, он тут же дал ей крупную купюру, и Роза, проникшись важностью задания, спустилась с ним в его кабинет, откуда они вдвоем «под конвоем» повели безвольную, как куклу, Нину наверх в ванную.

Он как будто знал, что нельзя уходить, — сидел рядом за дверью, когда выкатившаяся из ванной разгоряченная красная Роза стала что-то быстро лопотать на своем своеобразном русском.

— Сама зайди — смотри! (Это она ему.)

Он уже до этого слышал, вздрагивая, безумные крики Нины, словно ее там убивают, насилуют.

Она сидела на корточках в огромной, окутанной паром ванной. Из-за этого пара и волнения он видел все неотчетливо, как во сне. Завидев Розу, она закричала и, привстав, кинула в нее обмылком.

— Это что?

Он брезгливо поднял и повертел в руках огрызок простого, дурно пахнущего мыла. Подошел к Нине и провел рукой по ее влажным спутанным волосам.

— Тише, девочка. Я сейчас принесу туалетное мыло и полотенце. Подождешь? Только не кричи!

Вбежал, задыхаясь, в свой кабинет, где в тумбочке с давних пор лежало кем-то подаренное душистое импортное мыло, а также мужской махровый купальный халат светлых тонов, тоже кем-то из пациентов подаренный и залежавшийся. Огромного размера, может, потому и не уносил домой. Сгодится. Он взял также чистое полотенце и вбежал на пятый, как давно уже не бегал. Лифта в клинике не было, и обычно он поднимался спокойно, неторопливо — берег сердце.

За дверью слышались Нинины крики, но когда он к ней приблизился, она опять успокоилась. Странно, но она его не стыдилась, хотя была — он это знал — ужасно стеснительной. Впрочем, за паром он почти ничего не видел и не вглядывался. Мыла ее Роза, а он лишь иногда успокаивал, — стоило ему положить руку на ее мокрое узкое плечико или погладить волосы, и она затихала, не делала больше попыток вырваться из цепких и бесцеремонных Розиных рук.

— Вытирайте ее, Роза.

— Царапается, смотри, идиётка!

— А вы поаккуратнее.

Он сам завернул ее в огромный махровый халат и застыл в какой-то тревожно-радостной задумчивости. Что теперь?

— Только не домой! — поскуливала она.

Он понимал, что домой нельзя.

— В психушку вези, — советовала оцарапанная Роза.

— Ждите здесь.

Он снова по-юношески легко спустился по двум лестничным маршам в кабинет и позвонил к себе домой. Никто к телефону не подошел — ни жена, ни соседи. Помедлив, он вызвал по телефону такси. На «скорой» везти ее не хотелось. Тогда он привез бы больную и везти ее нужно было бы действительно в психушку. А это была смертельно раненная горем девочка, и ее нельзя было оставлять с чужими людьми. Даже с такими, как Роза. Опытными, по-своему сердобольными, но ничего в чужой душе не понимающими.

— Удрать хотел!

Роза продемонстрировала свежеоцарапанный кулак.

— Да, да…

Он снова совал Розе деньги — за непредвиденные трудности, но честная Роза не брала, он же ей уже заплатил. Хватит, совесть есть.

— Кто он тебе, Львович? (Присущее татарам неразличение женского и мужского рода.)

— Знакомая, Роза. Любимая знакомая. Знакомая любимая.

Машина останавливается возле деревянного дома с палисадником — на окраине Москвы. Вечернее солнце освещает лицо сухощавого высокого мужчины, который на руках выносит девушку в чем-то пушистом и светлом. Лицо мужчины так сосредоточенно и так блаженно, что мальчик, стоящий у сарая рядом с домом, навсегда связывает это выражение со жгучим словом, которое он стыдится произнести вслух…

Генрих Львович решил поместить свою «любимую знакомую» в комнату к сыну, который уже давно не баловал их с женой своим появлением. Посадил ее, безжизненно притихшую, в кресло, а сам, порывшись в гардеробе, нашел свежее белье и, неумело застелив им диван сына, положил на него запахнутую в халат Нину, как куколку бабочки или спеленатую душу, изображаемую на древних иконах.

— Не уходите, не уходите.

Призрачный воспаленный шепот. Рука ищет его руку, полузакрытые глаза ловят его взгляд. Звонок на работу — главврачу, который в свое время извлек его из медпункта завода ДДТ, проявив если не мужество,